Как сейчас помню ту чудесную, сияющую из-за солнечных, чеширских облачков, — весну 1941 г, и тот милый асфальт в веснушках начинающегося дождя.
Это было на вокзале в штате Вирджиния, куда Набоков приехал преподавать русскую литературу. Я тогда был очаровательным, в меру пегим и карим, совсем ещё юным воробьём, и немножко — от любви — веточкой сирени.
Американские профессора на вокзале, ждали типично русского профессора, похожего на Достоевского, помноженного на Толстого: с окладистой бородой, кустистыми бровями, которым позавидовали бы волжские берега… и потому неудивительно, что улыбающийся и рассеянный, гладко-выбритый Набоков, прошёл мимо них и залюбовался прелестной бабочкой viviella-nosicus, порхающей над влюблённой сиренью.
Vjcrjdcrbq fyutk? z nt,z jxtym k.,k.///
Простите, не переключил клавиатуру на русский: Пнин — самый удивительный роман Набокова, самый добрый его роман, роман, наполненный улыбками, как букетом мотыльков, и вместе с тем, невероятно трогательный и грустный роман об очаровательном и невезучем профессоре русской литературы в Америке.
Набокову удалось то — что не удалось Толстому: он создал типаж, равный Гамлету, Обломову, Офелии, в конце концов.
К слову, это единственный роман Набокова, наполненный сокровенным и нежным диалогом с Достоевским: даже начало романа — нежнейшая отсылка к роману Идиот: герой едет на поезде, к своей судьбе..
Все знают о синдроме Стендаля: созерцая картину Рафаэля в музее, он упал в обморок, от избытка красоты.
Предлагаю учредить синдром Саши Лаонова, и торжественно водрузить его — взмах лопаты над головой, с грацией меча, при посвящении в рыцаря, обрушивается-таки на голову, со звоном новогодних курантов.
Я испытываю физическую боль, и мне хочется даже упасть в обморок — когда я вижу, как насилуют красоту.
Я искренне не понимаю, почему мы возмущаемся насилием над женщиной, и совершенно не замечаем насилия над Платоновским образом женщины — над Красотой.
Невозможно без слёз читать рецензии на Набокова или Платонова. Хочется читать их с револьвером у виска (своего, разумеется).
Читаешь рецензии на Пнина, от прекрасных и образованных людей, и… щёлкаешь, щёлкаешь у виска и у носика удивлённого Барсика, незаряженным револьвером, читая о том, что в романе не хватает мыслей главного героя (читайте не Набокова, а — Альбрехта Кикубенко, или Остапа Оруэлла, если угодно — Лидию Остин).
Мол, милый но не шедевральный роман, о милом профессоре-недотёпе, его ностальгии по Родине, по утраченной любви (это калька не с одной рецензии, а с большинства).
И всё. Ни словом — о полыхающем космосе, о тончайшей мистике.
Мне безумно больно, что подавляющее большинство читателей, закрыв последнюю страницу романа, так и не поймут, что они прочитали один из самых мистических романов в русской литературе, сравнимым с мистикой Мастера и Маргариты.
Это всё равно, если бы на вечеринке, распили бы роскошное флорентийское вино 100-летней выдержки, из пластиковых стаканчиков, со смехом и закусывая чипсами, и так и не узнали бы, что именно они пили: это надругательство над красотой. Это не менее грешно, чем мучение животных (не удивлюсь, если есть отдельный ад для таких читателей-сладкоежек, которые лакомятся пенкой — метафорами Набокова, или вкусными бликами сюжета, но — насилуют Красоту, с улыбкой маньяка в розовом платье с волосатой грудью).
С чем бы я сравнил такой элитарный род мистики романа Набокова?
Самая лучшая мистика, которую замечаешь не разумом и глазами, но — сердцем.
Ну увидели вы женщину на метле за окном. Что с того? Типичный русский день. Может у дворника Никиты — день рождения и к нему пришла невеста.
Нет, мистика, это когда ты просто подумал о любимом человеке, с которым давно расстался, и в этот же миг — вашего плеча ласково коснулся упавший кленовый листок.
Ну, или невеста Никиты промчалась на метле мимо вас и.. выкрикнула имя любимого — вашего, любимого.
Смуглый ангел, знаешь, с чем мне хочется сравнить тонкую мистику романа Набокова?
Боже.. как я нечеловечески стосковался по тебе, неземной.
Представь, мы с тобой в спальне, одни. Я завязываю тебе глаза, и ласково раздеваю. Условие одно: что бы не происходило, ты не должна снимать повязку.
Ты — восхитительно обнажена, стоишь посреди комнаты. В разных местах на теле, я касаюсь тебя чем-то влажным: это цветочный нектар. Созвездие цветов на твоём роскошном теле..
И в этот миг, я выпускаю… бабочек. Много бабочек порхают в комнате, словно я покончил с собой, и бабочки из моей груди, мерцают по комнате и целуют твои милые плечи, шею, губы, спину, ягодички, колени..
Ты не видишь, кто тебя касается бесшумно,словно ты попала на бал эльфов и муз, и слышишь отдалённый шелест платьем, словно моё тело — стало немыслимо нежным и у него стало 100 губ, сто рук..
Мои губы и касания пальцев, вместе с бабочками, целуем тебя, всю тебя, одновременно, в сотне мест, самых тайных и сладостных мест…
Это — лучшая оргия в твоей жизни. Самая невинная оргия в мире, самая нежная: от такого блаженства, женщина может даже.. умереть, от счастья, и даже испытать.. оргазм, от простых касаний бабочек, которых она нежно путает с поцелуями любимого, на лоне своём, на сосках, на шее..
Но ты не умираешь, любимая, ты стоишь посреди спальни, с завязанными глазами, улыбаясь своей чудесной мадагаскарской улыбкой. На твоём носике сидит синий мотылёк (словно гальюнная фигура ангела-женщины на носу корабля)… а я, я… от счастья, упал в обморок, вместе с призраком Стендаля, а бабочки всё так же продолжали целовать твоё чудесное тело, и моя улыбка, на простёртом у твоих милых ног, теле, была похожа на загадочную мадагаскарскую бабочку.
С чего начать? С носика московской красавицы на 23-м этаже, — шепчут в бреду, мои сны..
Нет, начну с другого, не менее мистического и загадочного: как читать Набокова?
Это катастрофа, как большинство читают Набокова.
На первом плане в романе, вроде бы и правда, простая и милая история о русском непутёвом профессоре: Тимофее Пнине, над которым смеются американские друзья, профессора: он путает всё: лекции, поезда, слова, на своём плохом и вечно поскальзывающемся английском, и мало кто догадывается, что душа этого чудака, скрывает удивительную вселенную любви и красоты, что Пнин — образованней их всех, что красота и литература для него — это нравственный космос и храм.
Начнём с имени: Тимофей. Одна читательница прелестно вступила в спор с Набоковым: это имя не подходит герою, я бы выбрала другое.
Вас не улыбает такое? Всё равно, как если бы в Лувре, посетитель подошёл к картине Рафаэля: ну.. тут бы я изменил цвет, убрал это облачко, а вот тут… (и тут он вынимает.. фломастер, с грацией ножа)
Нет, это не смешно: это изнасилование красоты — в Лувре.
Во первых, Тимофей — значит: почитающий бога.
И тут начинается спираль тайного витка сюжета, ибо и возлюбленная Пнина — Лиза Боголепова.
Беда в том, что это искажённый лик бога, но отсвет божества пал на душу Лизы, как порой падает на серую лужу, узор ветвей и осенней листвы, и Моне или Перси Шелли, вновь возвращают этой луже, её божественный лик.
Сама фамилия Пнин — прелестна: в реальности, в 18 веке в России, был такой поэт, чудесный поэт, к слову: Иван Пнин.
Он был незаконнорожденным сыном графа Репнина.
И вот это усечение от фамилии отца — придаёт метафизический и трагический импульс роману: наш герой — это усечённый, надломленный блик Отца небесного.
Он несёт в себе божественное начало, но поскольку его природа усечена, он словно бы краешком красоты и бытия своего, соприкасается с этим глупым и прекрасным миром, увечным и бредовым истинам которого, преклонились большинство людей, и потому-то, Пнин для всех кажется смешным и нелепым.
Я бы сравнил роман Набокова — с русской иконой. Многие удивятся этому сравнению. И зря.
У большинства писателей, есть литературные изыски и роскошь стиля, милые пасхалки и т.д.. В большинстве случаев, это просто искусственно и талантливо воссозданные приёмы. Но есть писатели не от мира сего, в творчестве которых, словно бы начинаются вращаться шестерёнки-крылья, в разных местах одновременно, в разные стороны, как дар писать двумя руками сразу, у амбидекстеров.
В этом плане — книги Набокова, Платонова, Цветаевой, учат нас мышлению ангела, учат мыслить нас в 4 и 5 измерениях, без которых — любовь на земле, насилует мораль и «человеческое».
Это именно иконописная природа «обнажённого ноуменального мира», как сказал бы Павел Флоренский, богослов и гениальный мистик Серебряного века.
На русской иконе, с её обратной перспективой, которую, увы, уже не понимают многие, прельщаясь изысками «искусства», с его роскошью теней, цветов, сюжетов и т.д.
А между тем, Набоков следует именно русской иконописи: как и в иконе, в его романе, предметность показана словно бы с разных точек одновременно, на трансцендентной плоскости, ибо не подчинена земным законам (важнейший виток символов в романе: оптика - очки у главных героев, папа Тимофея — окулист; соринка уголька попала в детстве, в глаз.. мальчика, который и расскажет нам эту историю о житие Пнина: ибо это мученик и святой от искусства).
Именно эту многомерность пространства и времени, которая бытийствует в русской иконе, несмотря на её плоское пространство, и воссоздаёт Набоков: как и в иконе, линии его символики, работают в координате геометрии Лобачевского: в бесконечной вселенной, линии могут пересекаться.
Да, в иконе и в романе Набокова, линии сходятся не в глубине картины, за плечами пейзажей и пространств, а как бы перед картиной, в точке — где находится молящийся: в данном случае — читатель: мир как бы выворачивается наизнанку, душой наружу, и читатель становится молитвенником: участником молитвенной красоты иконы-текста: это прямой диалог с Богом.
В плане романа, это невероятно важно, ибо Набоков ломает 4-ю стену. Ломает все стены, добиваясь невесомости текста, как если бы текст вышел в открытый космос и там блаженно утратили бы вес — время, пространство, красота и.. чеширские очки на лбу Тимофея.
Дело в том, что рассказчик — это и есть, Набоков. Но мы, до 7 главы (а многие читатели и навсегда) ещё не знаем об этом. Таким образом мы видим иконописную парадигму троемирия: Демиург, Творение (Дух) и Христос.
И все эти миры, метафизически сходятся в последней главе, в седьмой, словно в седьмом цвете радуги, которая не замыкается на себе, но словно бы развивается дальше, обращаясь в вечность: в круг и нимб.
Т.е. герой — Тимофей, встречается со своим создателем: мы видим полнолуние образа, где рассказчик оживает и вступает в диалог со своим героем, и потом сливается с самим Набоковым.
Лунатики чтения подметят, срифмуют, мимолётный образ телефонных проводов в луже, в середине романа, и телефонный звонок Набокова — своему герою: это не менее таинственно, чем сигнал с далёкой звезды.
Как я говорил, есть писатели не от мира сего, а есть и «читатели не от мира сего». Читатели лунатики.
К таким читателям отношусь и я. Это не литературоведение, схематичное по природе (можно и обезьяну и дурака напичкать книгами и формулами чтения Набокова и не только, и научить его алгоритмам чтения. Но это будет искусственно. Мой смуглый ангел в этом плане — нежный гений красоты, который даст фору многим литературоведам; он он словно бы гладит красоту, как бездомного и озябшего зверя, сердцем гладит, не углубляясь в литературоведческий лес). Это нечто глубже и таинственней: спиритическое общение с душой текста.
В давние времена, были Оракулы и Поэты, по сути — это «распятые нейроны», природы, излучающие в мир то, что говорит красота мира: они могут рассказать людям, таинственные строки цветка, звезды, стиха или пророческого текста, или.. о чём размечтался божественный носик смуглой красавицы.
В детстве, у меня были задатки вундеркинда и даже более: но после «грозы», ударившей в мою судьбу, у меня в 6 лет поседел висок, я стал сильно заикаться и.. видеть ауру людей и животных, и.. ангелов видеть.
Мама водила меня по психотерапевтам и знахарям, чтобы вылечить меня «от ангелов».
Вылечили. Но это лунное зрение, синестетически перешло у меня в творчество и любовь. Точнее, блики этого лунного зрения и чувствования. Потому как моя жизнь «пнинизировалась», стала очаровательно-нелепой, — «другой».
Мне больно не за себя — за красоту, когда я с нежной улыбкой словно с бокальчиком красного веронского вина, подхожу к читателю, чтобы он перестал насиловать красоту, чтобы дать ему новую точку видения красоты.. но в большинстве случаев — читатели смеются надо мной или со сладострастием продолжают насиловать красоту.
На днях я посмотрел один странный фильм, 30-х годов. Перевод был современный, но субтитры — 30-х годов.
Удивительный эффект. Дополняющий понимание романа Пнин, в том плане, что на примере Пнина, мы видим не просто милую трагедию русского профессора на чужбине, с его ностальгией по России и первой любви.
Нет, мы видим метафизическую трагедию Слова, Логоса. Другими словами: проблему невозможности сообщения миров между собой: нежелание нас, быть — чем-то иным, кроме человека, Слова.
Смуглый ангел, а славно было бы стать в ссоре — весенним дождём, и нежно прильнуть к твоим милым плечам или ножкам. Как можно ссориться с дождём, целующим тебя?
Скажи честно, если бы я стал — дождём, твой любимый не ревновал бы ко мне и ты сама, позволяла мне, целовать тебя, когда ты идёшь с любимым по парку.. даже целовать твои милые бёдра, при любимом.
В фильме, две старушки с лёгким приветом, прозвали одного чудака — «эльфанутым». (околдованный эльфами). Но в субтитрах 30-х годов: он был назван безличным словом: зачарованный..
То есть, мы даже на русском языке, можем говорит по разному.
В плане романа, мы все, каждый по своему, говорим на «чужом» языке. Поясню: мы все, чуточку: словно бы стих Пушкина, на языке Суахили, или на французском языке, не важно.
Я знал одного идиота, который читал Достоевского на английском, (он никогда не читал его в оригинале): он искренне думал, что на английском, Достоевский звучит ещё лучше, и так он приобщается к великой культуре Англии, не подозревая, что насилует красоту.
Многие бы, предпочли «звучать» изящным блеском, быть стихом Пушина на французском.. не сознавая даже, что и тут они увечат красоту.
Так в романе — преподаватели в Америке, на кафедре французской литературы, порой не понимали и не любили ни литературу, ни Францию. И они.. смеялись над Пнином: над божественным в его душе.
Пнин — это лунатик жизни.
Не все понимают этого слова. Это не просто милый или трагический чудак, с ветерком в голове. Это некая чудовищная поломка в самой основе природы человека, его критическая инаковость. Нотки лунатизма жизни, есть во многих из нас. Но нас то интересует полнолуние слов и чувств? Иначе это насилие над миром и либеральная гибель его: мы будем называть: енота - пегим воробьём, розу — жирафом, стих Пушкина — сбежавшим из зоопарка енотом.
Грубо говоря, лунатик — это смертник. Это путь мысли, сердца и судьбы — в критической дали от всех людей, от истин эпохи и морали.
Лунатикам часто тесно в своём теле, в своём поле даже, времени. Они вечно на карнизе — чувств.
Мне — бесконечно тесно в теле человека, в мужском поле, и не менее тесно было бы в женском поле.
Я бы хотел утром быть сиренью.. касаясь плеча смуглого ангела; а днём, я хотел бы шелестеть травкой у её милых ног, а вечером — быть дождём или стихом в её ладошке, или её сладкой улыбкой: человеко быть каждый день — и скучно и глупо.
Пнин, выразил интересную мысль, о которой я часто мечтаю в разных тональностях: его жена Лиза — довольно посредственная женщина, но на неё пал божественный луч.
Удивительно не то, что она изменила Пнину с другим и зачала ребёнка от другого, и потом ещё использовала Пнина, который тащил на своём горбу и жену и любовника.
Удивительно то.. что Лиза — изменила Пнину — с Набоковым!
Единственный случай, когда автор, лично, уводит женщину у персонажа, и персонаж — беременеет от автора! (интересно спросить у жены Набокова: как она относилась к этому?).
Так вот, Пнин мечтает: «я не верю в бога.. но если есть рай, и я был бы там.. и если бы ко мне подползло некое грустное существо, бывшее на земле — Лизой, я бы не смог её отвергнуть.»
Вы понимаете что происходит? Это более романтично, чем Роме и Джульетта. Пнин сливает Ад и Рай. В раю — душа Лизы, стала — неким примитивным хтоническим существом, которое «Подползло», прося помощи. И Райский Пнин, крылатый быть может.. не отрекается от этого «существа», быть может — жуткого существа в раю, которого быть может, с криком брезгливым, огрел палкой по голове — апостол Пётр или Толстой.
А Пнин.. любит в раю это «существо». Это ли не любовь? Любить — иррационально, вопреки, храня в душе — божественный лик любимого, не зацикливаясь на его земной и изувеченной, моралью или эпохой, природе.
Читая роман, узнавал в Пнине — себя.
Набоков очаровательный образ создал: «череп — сродни шлему космонавта»
Все мы, так или иначе космонавты. Только на разных планетах. Кто-то просто на орбите.
Лунатизм — это курсив инаковости. Есть люди — творцы, писатели. Таких большинство: кто-то пишет книгу, дружбу, любовь, путешествие или карьеру..
А есть — персонажи. Вы замечали, что вот тот ваш друг, похож на персонажа Достоевского или Кафки, Тургенева?
Я — персонаж. Мне опасно быть писателем: это путь к смерти, ибо я пишу кровью и нитью своей жизни, «разматывая» себя.
Вспоминаю, как учился водить машину: это был такой бред для меня, что я.. вышел на ходу из машины, к ужасу инструктора, жутко покалечившись. Для меня это было нормально: т.е. нормально в 4-х мерном мире. Так я поступал и в любви и в творчестве: на ходу, в синеву, в травку, в пение птиц.. увеча тело и сердце.
У нормальных людей, даже у чудаков, есть предел адекватности судьбы, за который они не могут перейти. Лунатики - с лёгкостью. Возьмите 1000000 человек. Скажите честно, какая будет вероятность, сломав ногу, не успокоиться на этом, но.. как я — в этот же день, только-только сломав ногу и ковыляя домой, в лёгких сумерках - провалиться в люк?
При написании стиха, я могу искренне срифмовать слово — Боль, со словом — Закат, или Счастье, со словом — Травка (имя моей любимой). Не потому, что я идиот или ничего не понимаю в поэзии, просто на этот момент, я искренне уверен, что эти слова — изумительно созвучны.
Мне смертельно душно и в теле человека и в теле творчества: мне хочется в поэзии, умереть и стать дождём и закатом, стать живой рифмой — травкой, рифмующейся с живым дождём. А вместо этого.. я сталкиваюсь с мрачным аутизмом творчества, которому почему то многие рады: кубики рифм и образы, наставляют друг на друга…
Думаю, что если бы какому-нибудь кружку аутистов на Мадагаскаре, дали бы книгу Набокова, они могли бы разгадать тайну вселенной.
Ну кто, скажите, из нормальных читателей, остановится в романе над обычной фамилией: Розетта Стоун?
А между тем, это может быть важным ключом к пониманию романа: Розетский камень (Стоун — камень), тот самый, камень на трёх языках, найденный в 19 веке, и с его помощью был расшифрован древний язык.
Вот так читать Набокова — эстетическое извращение. Это путь литературоведов.
Покажу в краткости, механизм метафизики стиля Набокова, ибо нужно найти в течении его символов, нежную тропинку, как бы из камушков.
Читатель Набокова, словно паломник, не должен обращать внимание на каждую мелочь. Иначе можно сойти с ума, убить красоту текста и в конце романа крикнуть в окно, перепуганным людям: я — мадагаскарская бабочка!
Итак, начнём с Пнина. Сам Пнин — словно бы эволюционирует от человека — к шарику: форма вечности.
Его пухленькое телосложение, лысая и круглая голова. Милый вроде бы юмор американской женщины, услышавшей по телефону его имя и на вопрос, кто звонил: какой-то русский, со странном фамилией: что-то вроде звука пинг-понгового мячика.
Так, ненавязчиво, Набоков по спирали развивает тему «шара» в романе, тему вечности: этот виток проляжет и через футбольный мяч, который купит Пнин, своему пасынку, и в образе чаши, (полукружье), которую подарит Пнину — пасынок (тема последней вечеринки Пнина, в предпоследней главе, это на самом деле Тайная вечеря, с причастием и предательством: Пнин — преображается тут, до образа Слова, которое будет распято: жаль, что этого не увидит в романе почти никто, но кто–то быть может вспомнит обо мне добрым матерным словом, когда будет читать роман).
И даже в важнейшем и мерцающем образе беременности и невозможности иметь детей: скажем прямо, Пнин — словно бы превращается в ребёнка: это и лысина и детская невинность и удаление зубов.
Вроде бы случайные образы — например, «приятного прямоугольного старика», и т.д., это не кубические экзерциссы Набокова, а диалектическое размежевание миров, словно бы подчёркивающих нереальность этого мира, его имитационную лживость: этот глупый мир, реален, лишь для «прямоугольных» людей, а чем более «закруглена» душа, тем больше она рвётся из этого мира.
Пнин — это метафизический зародыш, эдакий космонавт в животе женщины, невесомо парящий в лиловатой тьме, держась за трос-пуповину, словно за телефонный проводок, желая сказать маме что-то очень важное и нежное: он вот-вот родится, но — куда? В каком мире? В каком веке?
Мамочка, алло.. я на Мадагаскаре, я на звезде Вега.. я у тебя в животике: а ты где?
Сейчас был маленький фокус. Где нибудь в Индии его оценили бы и целый зал мотыльков изошёлся бы в аплодисментах. Это не литературоведческое изыскание, это прямой спиритический репортаж с текстом Набокова. После таких репортажей, может пойти кровь из носа.. я не шучу.
Одна деталь, мимо которой пройдёт 98% читателей.
Лиза Боголепова изменила Тимофею Пнину (образ измены нам — божественного, критическое противостояние божественного и жизни), сначала с доктором-пошляком, потом.. с Набоковым, рассказчиком.
Доктор потом скажет, Пнину: я — для Виктора (сын), отец земной, а ты..
И тут почти шахматный пат стиля: так и напрашивается: небесный. Но тогда Набоков бы впал в стилистическую пошлость, и некую метафизическую тавтологию, и он говорит: а ты — отец водоплавающий.
И внимательный читатель приметит тут важнейший виток водной темы. Ибо и сама Лиза — из этого же витка: тема Бедной Лизы Карамзина, утопившейся.
Тема воды — как тема вод памяти, почти Стиксовых вод, в которых тонет сердце Пнина.
Так вот, читатель, конечно, очаруется добротой Пнина, который так любит свою Лизу, что даже спустя года, расставшись с ней, принимает у себя её ребёнка, ибо он напоминает ему о любимой, он нежно заботится о пасынке..
Но внимательный читатель подметит, что этот пасынок — на самом деле, метафизический сын Пнина — через Набокова (Пнину и Виктору, снится один и тот же сон). Ибо это сын — Набокова, а не доктора. А в конце романа, мы видим триединство: автора, персонажа и рассказчика.
Когда в магазине, Пнин покупает для «пасынка» роман Джека Лондона — Мартин Иден (как помним, герой там утонул, как и Лиза — Карамзина, разумеется), но продавщица ему продаёт — Сына волка, того же Лондона.
Знаки судьбы… вселенная говорит с ним, через женщин, на своём языке, подсказывая что-то бесконечно важное.
И, наконец, пронзительная тема юношеской любви Пнина: Мира Белочкина.
Он избегает думать об этом.. аде. Ибо после революции, их пути разошлись, и он потом уже узнал, что Миру, казнили фашисты в концлагере Бухенвальд.
Кстати, тут инверсия и ада Набокова: его брат Сергей, погиб в таком концлагере.
Внимательный читатель-лунатик увидит, как душа его первой любви, последует к милому Пнину и через океан, в Америку, и будет рядом с ним — то белочкой выглядывая в лесу, то.. да, образ белочки — почти пушкинской: изумителен и мистичен.
Но что поразительно, сам Пнин, подобно Пушкину, любит в мелочах жизни словно бы искать ответ на русский вопрос: Когда я умру? Барабашки знаков и символов мерцают в мареве вещей. А он этого не видит.
Но как же пронзительно (ах, жаль, и этого не увидят читатели!), когда Набоков описывает нежный русский лимб, вроде бы простой день вторника, люди просто идут мимо тебя, друг улыбнулся.. листик упал. Но читатель лунатик знает, что по юлианскому календарю, в этот день родился Пнин. И его никто не поздравляет.. словно он — умер. Тишина этого дня — до слёз. Мне бесконечно больно, что 98% читателей пройдёт мимо этого): то слепой (!) профессор рассказывает о картине с тополем у дома, в который однажды попала гроза, и на этом месте, Пнин грохается с лестницы, под смех читателей и его друзей (мы увидим этот тополь в конце романа. Не все, разумеется. В хорошем смысле. Ай.. и в плохом), то в комнате (Пнин снимает её), за спинкой кровати — невидимый как улыбка ангела, рисунок ребёнка, или отметина у стены, на росте: 40 см.
Тут новый виток цифр: число — 40. Это и отплытие в Америку (Стиксовый океан!) и т.д.
Но самое интересное, тайное, что когда Пнин был ребёнком, в России ещё, он тяжело заболел. У него наверно была температура — 40.
Он бредил, видел тропинку, в листве и на перекладинах кровати, орешки (белочка!)( скобки поцеловались, как мы с тобой смуглый ангел: лунатики читатели, объединяйтесь! вы ведь тоже заметили эту тропинку в Америке, на пикнике у Кукольников? Говорящая фамилия, как и их дача — Сосны. Разумеется, это отсылка к Бухенвальду. И белочка на этом пикнике.. и этот кукольный мир. А где — реальный? Неужели лишь в нашей любви? Нашей в памяти о любви?).
Важнейший ключ к роману, мимо которого пройдут почти все (я не шучу).
Один из героев, после вечеринки Пнина, поднял глаза на небо и, на русский дзен Пнина: это всё миры! — отвечает: быть может эти звёзды — лишь фосфоресценция трупа. Мы все находимся внутри этого космического трупа.
Какой-нибудь мрачный метафизик сказал бы: интересная концепция умершего бога, или.. ангела.
Но на самом деле, мы видим смерть — Пнина, в детстве. Он умер. Всё происходящее — это его бред. Лимб. Но поскольку природа человека — тройственна и одновременно развивается в трёх мирах, мы видим как бытие Пнина сохраняется, но в предельно усечённом виде: нелепом и непоседливом чудаке, который безмерно любит свою Лизу, свою — Жизнь, которая изменила ему.
Но самое поразительное… Набоков, играя с музами и вечностью, описывал героя, который вызнавал по-пушкински число своей смерти, сам же и предсказал свою смерть, но не понял этого: первый странный сердечный приступ у Пнина случился 4 июля 1940 (и снова 40).
Набоков умер 2 июля. Но как мы знаем, сны и творчество и ад — удваивают предметы и числа, увеличивают предметы вдвое, как вода.
Однажды, Лиза показала Набокову любовное письмо Пнина. Он писал, что пусть он нелепый, некрасивый, не талантливый.. но зато он сможет дать ей то, что не может дать ни один гений или поэт: бесконечную и самозабвенную любовь. До капельки своего тела, души и судьбы — он всего себя отдаст ей. Гении, писатели.. оставляют часть себя, огромную — для творчества и науки, не важно.
После такого письма… волей неволей испытываешь брезгливость к «человеческому», к мужскому и женскому: по сравнению с Любовью, все они — труха и ложь.
Спрашивается, чего хочет человек в любви? Небесной любви? О ней мечтает? Или.. не о ней? Если вас будет любить ангел, так, как не было ещё в книгах, но этот ангел… не очень красив, или нелеп, или.. любит не так, как положено в морали, или в этом веке. И мы вечно изменяем.. себе, прежде всего: небу в груди: Богу. Как Лиза Боголепова.
Как сказал грустный Пнин: людям нужны машины, холодная и чёткая как машина, гармония, а не Пнины.
Мы с лёгкостью будем восхищаться ровным и благозвучным стихом, и смеяться над не очень ровным стихом, даже не замечая в нём ангельского света, как например в стихе немецкого гения — Рильке, который написал по-русски несколько кривых, но божественных стихов: покажи такой стих условному снобу от литературы, и он его распнёт, высмеет. Как и мы порой отрекаемся от родных над людей, потому что они не вписываются в мораль, в наше время, в наши сомнения стройные и страхи.
Концовка романа, конечно — под знаком Гоголя, и его Ревизора, Мёртвых душ.
С метафизической ноткой Чехова и «мужчины с собачкой»: ставшей ангелом, для несчастного юродивого..
Именно в романе Набокова прозвучало русское евангелие милосердие, которое не менее высокое, чем нравственный императив Канта: контекст — Пнин кормил по вечерам бездомную собачку, которая порой к нему забредала.
Но однажды вечером.. Пнин был предан и распят. Мир рухнул.. и всё же он нашёл в себе силы (вспомнил!!) покормить собачку на улице, которая могла и не прийти: «ибо не существует причины, по которой несчастье человека должно лишать собаку радости».
157 понравилось
