Земля обетованная

Просто человек не чувствует чужой боли. И чужой смерти не чувствует

-Счастье, несчастье, - продолжила она, - это все громкие, напыщенные понятия минувшего столетия. Даже не знаю, чем бы я хотела их заменить. Может - одиночество и иллюзия неодиночества?

«Ланский катехизис»
в восьмом параграфе «Живи настоящим и думай только о нем; будущее само о себе позаботится».
«Мысли о неотвратимом ослабляют в минуты опасности».
параграф девятнадцатый: «Заботы о завтрашнем дне ослабляют рассудок сегодня».

Я не очень представлял себе, какой именно акцент вырабатывается у меня на острове Эллис; зато я люто возненавидел войну в качестве материала для букваря.

– Я знавал в Германии одного врача, так его вообще звали Адольф Дойчланд, – сказал я. – И конечно же, он был евреем.

- Этот божий одуванчик по бутылке в день высасывает. А ведь ей за девяносто! У нее ничего не осталось, кроме призрачных воспоминаний о призрачной жизни, которую она оплакивает. Только в ее старой голове эта жизнь еще и существует. Сначала она жила в «Рице». Потом в «Амбассадоре». Потом в русском пансионе. Теперь вот у нас. Каждый год она продает по одному камню. Сперва это были бриллианты. Потом рубины. Потом сапфиры. С каждым годом камни становились все меньше. Сейчас их почти не осталось.

– Это истинная, русская мировая скорбь, – проговорила Мария Фиола. – Не чета немецкой.
– Немецкую вытравил Гитлер, – заметил я.

Это вечная беда евреев. Единственное, что мы умеем, это понимать и прощать. Что угодно, только не мстить. Потому-то и остаемся вечными жертвами!

– Что же, в Нью-Йорке нет проституток?
Складки на лице Мойкова углубились.
– Только не на улице. Там их гоняет полиция.
– Тогда в борделях?
– Там полиция их тоже гоняет.
– Тогда как же американцы размножаются?
– В честном буржуазном браке под присмотром всемогущественных женских союзов

– О смысле жизни всегда занятно побеседовать, – сказал Мойков. – За этими разговорами иной раз и жить забываешь. Очень удобная подмена.

– Невротикам и романтикам это не помогает. – Он забрал бутылку и заботливо уложил ее в свой почти пустой докторский саквояж. – Еще один совет, причем даром, – сказал он затем. – Не слишком-то носитесь с вашими чертовски трудными судьбами. Единственное, что вам обоим нужно, – это женщина, желательно не эмигрантка. Разделяя страдание с кем-то, страдаешь вдвойне, а вам это сейчас совсем ни к чему.

- Может, вместе с надеждой уже заявился ее продажный брат-близнец – страх? И ее еще более паскудная дочка – трусость?

- Кто научился ждать, тот надежнее защищен от ударов разочарования.

- Кому же охота вечно оставаться только самим собой? А тому, кто живет взаймы, открыт весь мир.

- Вы в Бога верите?
– Да как-то не успел поверить, – ответил я. – Я имею в виду – в жизни. В искусстве – да. Вот сейчас, например, я молюсь на картину, благоговею, плачу, хотя и без слез, и вкушаю солнце Франции в этом коньяке. Все в одно время. Кто живет как я, должен уметь успевать много всего одновременно, даже если одно другому противоречит.

- Бедность учит благодарности, господин Зоммер.

Америка – страна богатых вдов которые, впрочем, очень быстро снова выскакивают замуж, и молодых мужчин, бедных и жадных до всего. Вот так и вертится вечный круговорот рождений и смертей.

А лечение депрессии еще более тяжелой депрессией – идея весьма оригинальная.

Чтобы от себя убежать, надо знать, кто ты такой. А так получается только бег по кругу.

— Дамы вокруг вас так и вьются, слетаются, как навозные мухи на мед. А наш брат… — Очень образное сравнение, Феликс.