Беглянка

Добро пожаловать в ад.
Ад любви. Вместо Вергилия — Марсель Пруст, гомосексуалист, точнее, бисексуал.
Не бойтесь. 5 кругов ада уже пройдены. Беглянка — 6, предпоследний том эпопеи «Утраченного времени».
Шестой круг ада. Как известно, в 6 кругу, царила вечная скорбь и мучились еретики.
Сторожами были сёстры Фурии, со змеями вместо волос.
Эдакие Лилит, мстящие… мужчинам, точнее, тем, кто превращает любовь — в темницу, мучая её и сковывая свободу крыльев.
Фактически, шестой круг ада — Гоморра.
Таинственное и автономное царство в аду, сапфических женщин: главная героиня романа — Альбертина, ушла от мужчины… к женщине.
Как и положено в 6 кругу ада — у стены стоят голодные, раскрытые гробы, полыхающие не то огнём, не то осенью, в которой призрак обречён пребывать — вечно.
Осень, как место расставания? Осень — приглашение в ад?

Постель посреди осени, застеленная туманом. Птицы летают в комнате: зрачок комнаты темно расширен: комната стала миром, и его замело осенью и печалью.
Возле постели стоят гробы.
В их раскрытости, обнажённости, есть что-то развратное.
Они в сумерках и лиственных плесках осени манят, подобно Сиренам: манят лечь с ними. Войти в них… медленно.
Человек в постели закрывает лицо руками.
Открылось со стуком окно и в комнату влетело два алых листа: сердцебиение воздуха.
Руки, мокрые от слёз, опускаются, медленно, как одеяло на лице ребёнка, укрывшегося с головой, от чудовищ.
Никаких гробов нет.
Возле стены стоят раскрытые чемоданы с женской одеждой.
На голубом, как высокое небо августа, платье, лежит кленовый алый лист…

Достоевский писал, что если бы человечество умерло и предстало пред богом, то оно протянуло бы ему всего одну книгу: Дон Кихот, сказав: так мы поняли жизнь, Господи!
Книгу Пруста, не донесут до бога, даже контрабандой.
Только представьте: голубой и прохладный прибой цветов в раю.
Лежит ангел. Крылья его дышат медленной, солнечной рябью, то накрывая его почти с головой, то отступая.
Дует ветерок, листая крылья, словно страницы.
Вокруг играют счастливые дети.
Ангелы кружат в высокой, бесконечной лазури, как ласточки, вместо писка, вычерчивая в синеве мелодии чувств.
Достоевский с Набоковым идут по лугу и ловят бабочек.
Они не помнят, что написали Преступление и наказание, Лолиту. Не помнят об аде страстей.
Они помнят что-то другое, странное, как вместе написали роман: Бегство с земли.

Слышится плачь. Достоевский с моложавым Набоковым оглядываются на ангела в цветах.
На груди его, как открытое сердце, лежит книга Пруста, и перелистывается ветерком: каждый лист — как солнечное сердцебиение воздуха.
Заалевшие крылья ударяются по цветам, словно руки в бинтах (порезаны запястья).
Всё смолкло в раю. Ангелы в небе затихли.
Островок ада, лунно взошёл в раю…
Этот роман Пруста, быть может раздают у входа в ад, спрашивают лишь одно: вы любили на Земле?

Пруст очень точно, инфернально точно описывает анатомию разлуки: человек умер, а над ним смутно светят белые силуэты крыльев, словно врачи, грустно сошедшиеся над несчастным, для вскрытия.
Пруст описывает, как боль разлуки, вскрывает в душе все прежние боли разлук и трагедий, начиная с детства.
Помните, как Наташа Ростова, шёпотом, говорила Сонечке у вечернего окна о том, что когда вспоминаешь, вспоминаешь.. порой можно до того довспоминаться, что словно бы помнишь то, что было тогда, когда тебя ещё не было.
Мир обращается в сплошную рану, где нет ни тебя, ни бога, ни человека вообще.
Герой Пруста — словно Диоген времени, ищет при озябнувшем свете фонаря воспоминаний, не человека уже, но — любовь, Беатриче в Аду.

Айседора Дункан однажды заметила, что в мире есть лишь один стон, один крик, и не важно, стонет ли это человек на смертном одре, стонут ли это любовники в жаркой и смятой постели, стонет ли это женщина во время родов или кричит родившийся младенец, навек удивившийся и ужаснувшийся — миру.
Всё есть крик и разлука: младенец покидает мать, любовники расстаются, душа покидает тело, немым и чёрным криком растут бездонные пространства между звёздами…
Я читал первые 26 стр. романа несколько дней: мне физически было больно дотронуться до книги.
Была попытка самоубийства, новая попытка души — убежать к звёздам.
Близкий мне человек покинул меня. Разум, тоже сделал попытку к побегу, но был ранен в спину и упал в цветы поздней осени.
Вместе с нм синхронно упал и тот, кто стрелял: в комнате, возле окна.

Я боялся возвращаться домой, зная, что там меня ждёт книга Пруста — Ад.
Возвращался ночью.
Не включая свет, садился в кресло, закуривал и смотрел на тёмный столик, где была книга, молча смотревшая на меня.
Книга Пруста стала для меня карамазовским чёртом: я просто сидел в темноте и говорил с ней, и плакал, рассказывая где я был, что делал.
В книге, Марсель чудесно описывает один момент расставания, до боли знакомый многим из нас: силы уже на исходе, мыслей уже нет, и губы, как лунатики на карнизе ночи, подушки, не важно, шепчут милое имя того, кто ушёл (это ещё образы не Пруста, а мои, моя, боль.).
Какой-то памятью сердца, Пруст очерчивает образы не то ада, не то рая: мозг превращается в стену, которую, кто-то, шутя, исписал милым именем.
Пруст сравнивает эту перелётную стайку имён, взметнувшейся в небо, с покачнувшейся веточки губ (прости за этот образ, Марсель, это личное, ты поймёшь), с птицами.
Правда похоже на наш сон из юности, когда мы писали во сне и не только, имя нашей любимой на доске, когда нас вызвали к доске? Заполняли вечернее пространство доски именем, что разрывало сердце, пока учительница не стирала их грубо, а они проявлялись вновь.. как милое лицо при проявке фотографии, и на всех уроках дети проходили имя возлюбленной: кому Онегин писал письмо? Ей! В какую африканскую страну отправился Гумилёв? И снова её милое имя!
Последние слова Джордано Бруно перед сожжением? Её, Её милое имя!!
Вспоминается цветаевская строчка: имя твоё — птица в руке!

У Пруста есть строчки, похожие на сверхновые звёзды.
Вроде смотришь, звезды, красота и боль. Всё как положено.
А приглядишься и увидишь, что вот эта вот строчка — нейтронная звезда, сердце мёртвой звезды: её плотность так велика, что свет её уже почти не покидает.
Щепотка этой звезды на Земле, весила бы десятки, тысячи тонн.
Эту тайну знают влюблённые, когда словно бы вес целой ночной улицы, мерцающей звёздными огоньками, ложится им на сердце.
Почему же в чудесной метафоре Пруста, мозг — стал стеной?
Та самая стена города Ид, в 6 круге ада?
Нет. Просто Пруст… словно бы вскрывает ангела на операционном столе, и читатель с изумлением следит за тем, что же ещё сверкнёт в руке врача, и читатель с ужасом узнаёт что-то знакомое, словно ангел есть в каждом из нас, но мы вспоминаем о нём когда любим или… когда нам хочется умереть.

Пруст проводит симметричную параллель между разумом и пленницей — Альбертиной, совершившей побег.
Разум пытается разобраться в причинах утраты и боли, но как все дороги ведут в Рим, так все тропы сердца, ведут к любви.
Разум становится перед фактом своей тотальной немощи.
Любовь для него, ещё более безумная и таинственная вещь, чем ангелы и бог, только с той ошеломляющей разницей, что разум начинает ощущать эти крылатые голоса, разум словно бы падает на колени, принимая доводы сердца.
Разум в горе, впервые становится чувствительным и чувствует боль.
Чувствует, как что-то во тьме касается его, а он пока ещё не видит, что именно, и от этого ему ещё более жутко.
В некоторой мере, читатель видит в телескопичность стройно выстроенных страниц, словно линз, зарождение звезды ( или её утраты?) гомосексуальности и таинственной жизни на этой звезде, где быть может нет пола вообще а есть сплошная душа.
Альбертина — как женственная природа Марселя, с которой у него роман, и которая тянется не столько к женщинам, сколько к душе человеческой.
Беглянкой, неминуемо окажется либо душа твоя, полюбившая мужчину, либо лунная, оборотная твоя душа, полюбившая женщину.
Наивен или намеренно глуп тот, кто считает гомосексуализм — нормой. Он, как и творчество, любовь — болезненное кровотечение души. Вопрос лишь в том — внутренее или внешнее.
Желание приручить любовь, искусство, пол — разве не тоталитарно и жестоко? Потом уже не видно, как они кровоточат. Марсель так хотел приручить Альбертину...

Стена, с начертанными на ней именами…
Похоже на ветхозаветный образ, правда?
На пиру Вавилонского царя — огненные письмена проступили на стене: взвешен, исчислен, измерен.
Как известно, Вальтасар лишился разума и ел на коленях траву, как животное.
Нечто подобное происходит и с Марселем.
Признание разумом любви — как высшего начала мира.
Возвращение разума к любви, словно блудного сына.
Что мы без любви? Даже не животные. Эти милые хвостатые и рогатые, эти чертинята природы, по своему любят.
Нет, без любви мы что-то бесконечно малое, как дрожащий тростник Паскаля пред звёздной бездной.
В идеале, именно дрожащий тростник должен был есть Вальтасар: со-ли-псизм исчезновения..

Что нам Экклезиаст, с его — «всё суета сует»?
Каждый любивший и утративший любимого человека, знает, как мир может в миг стать суетой: ничего не хочется, всё пусто и не имеет смысла: звёзды, люди, строчки писем, прекрасные страницы книг, сердцебиения, словно бы написаны один мелом и бессмысленно движутся в разные стороны.
Как от звука ногтя по школьной доске — мурашки по сердцу, так и при чтении Пруста, было чувство, словно бы врач, копаясь во внутренностях ангела, увлёкся, заплакав, и… ковыряет уже стол, на котором простёрт ангел.
Пруст пишет, что в разлуке, боль так сильна, что желание прекратить её… сильнее, чем желание вернуть любимого.
Это же… дословное описание души, ставшей чёрной дырой, погасшей звездой, которую не может покинуть свет, последовав за той, кого любит.
Или же… тут бессознательный порыв бессмертной души, вслед за бессмертным чувством? — Если умереть самому, прекратить боль, и если бы мертва была и любимая, то никто ни от кого не смог бы больше уйти: тел больше нет, и души обнялись бы навека, среди звёзд.

В какой-то миг, при чтении Пруста, моя душа вскрикивала: хватит, хватит, довольно!!
Но врач в белом халатике, похожем на накинутые на плечи, крылья, тихо плакал и копался в простёртом на столе ангеле, истекавшем человеческой кровью.
Я с ужасом видел, что врач уже режет себя: его ланцет проходит сквозь гордость и эго, так часто мешающие нам любить когда мы вместе и отдаляющие любимого человека от нас, когда мы в разлуке, мешая нам бросится к нему навстречу: ах, сколько раз душа бросалась, сквозь двери закрытые, стены, а несчастный разум и тело наблюдали за ней, грустно улыбаясь…
Более того, я точно знал, что ангел истекал моей группой крови, второй группой: ангел истекал кровью там, где было больно и мне: под левой грудью, в животе, шее, на левом запястье, в паху…
Это невыносимо! Эта книга — приглашение в ад!

Боже мой, как часто я слышал, коробящие мне сердце, как от ногтя по стеклу, слова женщин: ах, Бальзак, как он понял нас, женщин! Ах, Достоевский, Моэм, Толстой!!
Словно женщина, это какой-то механизм, фатальный и повторяющийся, из-за какой то древней ошибки, боли, словно вздрагивающие плечи плачущего во тьме постели человека, и теперь этот механизм можно легко предсказать.
А что теперь? Не женщина, но — душа во мне, читая Пруста, бросалась в темноте от меня, курящего в кресле, припадала к столику и лежащей на ней книге, гладила её, целовала даже, шепча: боже, как ты меня понял, Пруст!
Меня! Не мужское и женское во мне, а нечто цельное и бесконечно большее — душу!

Боже мой! сколько раз я шептал имя любимой в ночи одинокой постели, в ночи яркой сутолоки города!
Имя любимого человека превратилось в полустёртые чётки, которые непрестанно перебирали губы…
Стена разума, пола, с дрожащими, словно листва, именами любимого человека, прозрачно вспыхнула, став окном.
Комната наполнилась множеством голосов и светом далёких звёзд.
Голоса и звёзды, мучительно нежно, смешивались: звёзды были заселены именами моей любимой!
Свет звёзд падал в сумерках на книги любимой, её бокал, заколку…
Стен больше не было, они блаженно опали, словно окровавленная повязка с руки.
В тишине, среди звёзд, кровоточило сердце, словно рана.
Пола больше не было. И тела — не было.
Любимой, тоже не было, словно бы симметрично, крылато с полом и телом: пол и тело и любимую в комнате выключили в комнате, словно свет.
Меня, как только меня — больше не было.
Был я с любимой и я без любимой.
И что самое безумное (шизофрения расставания?) меня без любимой было столько же, сколько и с любимой: её милая расчёска, чёрный вязанный свитер, милый запах на одинокой подушке и даже зеркало в ванной, в котором мы больше не отразимся вдвоём — это я, и там, где, где на той стороне ночи и другого города, она — это тоже, я, и я не знаю, что эта часть меня — делает.
Может быть ей больно.. а я не чувствую. Её могут причинить ад, а я не почувствую, словно меня уже и нет.
Смотрю на её милый силуэт в сердце, как героиня в стихе Тютчева, смотрела на письма на полу, словно душа на сброшенное ею тело.
Без неё — меня больше нет. А быть может и не было.

Пруст гениально обыгрывает эту распятость чувств, фотографический негатив благой вести: душа, в аду расставания, обречена подходить к милым, невинным вещам, касаться спины их воспоминаний, и, опустив глаза, говорить им о том, что любимой больше нет, что мира прежнего — нет.
Страшно взять вещь в руку: разожмёшь ладонь, а заколка бабочка, невесомо зависнет в воздухе, потеряв вместе с весом, и смысл.
Эта боль расставания, экзистенциально уравнивает утрату любимой и утрату мира.
Марсель боится себе признаться, что нечто в нём, любит Альбертину больше, чем он может любить, что ему в полной мере мешает любить — он сам: гордыня, эго, быть может — пол.
Марсель спускается в пещеру воспоминаний своих об Альбертине, словно Орфей, к Эвридике.
Может тайна обернувшегося Орфея, и трагедия, в том, что он обернулся ещё до входа в пещеру, на вечер и светлый шелест листвы: прощально обернулся на себя, прежнего, на всё то, что участвовало в его любви к Эвридике, и теперь всем этим нужно пожертвовать.. ради той, кто стал целым миром.
Тема двойничества Достоевского, у Пруста углубляется подпольем и пещерой гомосексуальности: Марсель поручает своему другу разузнать о сапфических пороках беглянки (эхо реальных событий - от Пруста сбежал его 'друг'), но в итоге, эта Орфеева тень Марселя, обретает гомосексуальные черты и женится на былой любви Марселя, фактически, Мнемозине.
Марсель теряет всё - любимую, друга, сосредотачиваясь на творчестве: тени забвения и смерти окружили его, и лишь чистый голос детства пробивается ариадновой нитью спасения.

У Пруста, мотив высшего счастья, переживания красоты и трагедии, связан с детством.
Но в данном романе — или мне, смотрящего на роман, как в зеркало боли, это только кажется?, — данная тема предвосхищает философов экзистенциалистов.
Женщина, бросившая мужчину, обращает его.. нет, не в несчастного и беспомощного ребёнка — ах, Марсель лишь смутно мечтает, что как в детстве, когда он спал в темноте на постели, и ему снилось что-то страшное, могла войти мама, словно ангел, тепло и как-то бархатно наклонившись, поцеловав в лобик, накрыв одеялом, по самую душу, — а в нечто бесформенное и бессмысленное вне женщины — в нечто абортивное, исторгнутое из неё, ибо он был в ней и телом и душой — всем обнажённым бессмертием своим.

• Прощай, малыш.

Итальянский режиссёр, Паоло Пазолини, комментируя свой фильм «Медея», сказал: вообразите апостола Павла, упавшим с лошади и не обретшим, но утратившим бога.
Герой Пруста, с утратой женщины — теряет всё: неверие своё, бога, ощущение жизни, себя, время…
Читатель наблюдает предельный экзистенциализм, оставляющий позади даже Сартра.
Все знают, даже не читавшие Пруста, об эффекте печенья Мадлен, описанного в 1 томе: В сторону Свана.
Марсель пробует печенье с липовым чаем. Оно ласково тает во рту и смешивается с воспоминаниями детства: чудесное синее утро у бабушки, пробуждается на языке вместе с пением птиц и шелестом листвы: нёбо становится небом воспоминаний, души.
Это фактический образ причастия красоты, которое однажды просияет любовью и счастьем, уже другим, телесным причастием: теплотой женского запястья, плеча…

И вот, спустя время, в сумерках опустевшей комнаты, на полу лежит душа и её тошнит.
Нет, не печеньем Мадлен, но — временем, всей памятью счастья, улыбок, лазурью плещущего неба в парке в листве высоких лип.
Мрачнейший образ извержения изо рта — причастия.
Помните надрывную строчку Есенина? — «Тело, Христово тело, выплёвываю изо рта!»
Роман развивается в душной обстановке клаустрофобических, дышащих осенью и небом, жёлтых стен
Преступления и наказания, только в перевёртыше фотографического негатива: Порфирий Петрович совершил преступление. Что то страшное для любви и свободы любимого человека, и теперь он мечется в бреду на постели, раскаивается и стыдится этого, разговаривает в сумерках комнаты сам с собой, на два голоса: женского и мужского, и ещё женского, другого, и мужского, незнакомого..
В сумерках слышится плач и смех. Плечи вздрагивают, словно занавески у приоткрытого кем-то окна…
Ах, письма Марселя и Альбертины.. похожи на фехтование ангелов: ни тот, ни другая, не сознаются даже не в том, что им больно, и они умирают, а в том — что они уже, умерли, но почему-то стыдятся своего общего бессмертия, говорящего о том, что они оба — любили.

Иногда кажется, что у Марселя под кожей течёт не тёплая кровь, а, сразу — душа, воспоминания, детство.
Сделаешь надрезик на руке, и по запястью потекут голубые веточки времени.. утраченного, вечно убегающего от нас.
Я проверял. У меня течёт почему-то.. душа. Тёмные веточки души в сумерках комнаты.
Даже душевное, телесное изменение Альбертины, ставшей в глазах Марселя уже не такой красивой (располнела) кажется ни чем иным, как евхаристическим символом липового чая и печенья Мадлен, блаженно размягчённого в первые мгновения их тёплого слияния во рту.
В детстве, во время причастия, я прикусил до крови губу, нежно задумавшись о девочке.
Сладостная мысль о ней, тепло смешалась с мыслью о боге, окрасив моё детское сердце невиданным образом божественной девочки: я был в том миг нежным грешником, язычником, христианином и чем-то ещё… о чём пытался сказать Пруст.

Марсель — Пигмалион воспоминаний, как и многие из нас, мучительно открывает для себя истину, что идеальное ощущение человека, без утраты своей свободы, и его, возможно лишь в трагизме импрессионистического расстояния воспоминаний и утраты.
Впрочем, это можно сказать и о счастье, истине.
Неспроста в романе появляется затравленным солнечным зайчиком, образ сексуального надругательства над ребёнком: с утратой любимого, мы становимся беззащитными, бескожными и ранимыми, как дети, в грубом и нелепом мире взрослых.
Словно бы мир без любимой кончился, провернулся с тёплым, лёгким шелестом, похожим на дождь на окне, как киноплёнка в кинотеатрах прошлого, после окончания фильма, и душа вновь оказалась в начале своего бессмысленно-прозрачного существования детства, идущего навстречу любимой.
Поэма Перси Шелли — Адонаис, выросла, крылато разрослась в своей мировой скорби, до романа романов: Беглянка.
Так плачут только по утраченным небесам и умершему богу.

Боже мой, Пруст! Что ты наделал! Что ты написал!?
Невыносимо прекрасно. До боли… прекрасно.
Страшно с тобой провести эту ночь. Осталось дочитать всего пару страниц..
Через несколько дней откроют мою квартиру, войдут, и увидят страшное: на полу лежит мёртвый молодой человек.
На липовом столике, возле него, в сумерках, лежит на спине — книга Пруста: Беглянка, в которую воткнут нож.
Ах, как мне хотелось подбежать ночью к книге Пруста, схватить её и бросить в окно, запустив её далеко-далеко, как чёрт в Карамазовых, запустил топор, ставший спутником Земли.
Из книги Пруста, вышел бы идеальный спутник Земли, на которой полыхает осень, нет бога и быть может нет уже никого: и для кого я всё это пишу?
Маленький, комнатный Ад, летит вокруг Земли…
Пролетает возле круглого, навек удивлённого окошка космической станции, с не менее удивлённой в нём женщиной.
Почему у неё на глазах блестят слёзы?

Субъективное впечатление и, вероятно, ошибочное, но для меня история Содома и Гоморры - трилогия, начинающаяся собственно томом «Содом и Гоморра» и продолженная в «Пленнице» и «Беглянке» - делит весь цикл «Поисков…» на две части. Вернее, рассказ о противоестественных влечениях, «воспитании чувств» и любви-ревности воспринимается как некое затянувшееся отступление от «главной линии» повествования. Поэтому кажется, что финальная часть «Беглянки» - без больших потерь для романа в целом - могла бы последовать сразу же после заключительных страниц третьей части «Поисков…», «У Германтов».

Подобное предположение нельзя назвать обоснованным: как известно, заключительная глава последнего тома была написана Прустом сразу же вслед за первой главой тома первого, и в целом «Поиски» - самый «унитарный» роман в истории литературы, деление его на части - не более чем условность. Но какую же испытываешь радость (и предвкушение последнего, ключевого тома эпопеи), когда Марсель ближе к финалу «Беглянки» внезапно вспоминает (или осознаёт), что он «ищет прошлое».

Уже давно стало общим местом утверждение, что Пруст преобразил искусство романа, хотя саму суть «преображения» многие понимают по-разному. Но всё же… С определённой долей условности можно назвать некоторые признаки таланта в искусстве (быть может, талант слишком «сильное» выражение и правильнее будет сказать способностей): в музыке это - абсолютный слух (что проверяется на диктантах на уроках сольфеджио), в живописи (по аналогии) – абсолютное зрение, умение «переносить» на бумагу увиденное. Предрасположенность к литературе определяется умением придумывать истории – именно придумывать, а не рассказывать, владение словом уже техническая сторона. Таким образом, писатель – это в первую очередь сочинитель, выдумщик, а главное необходимое для этого качество – воображение.
Пруст, кажется, отрицает вымысел как обязательное «качество» текста, но требует фантазии от читателя. «В поисках утраченного времени» скучная, затянутая, нудная книга? Оставьте увлекательные романы в удел читателям без воображения!

Пруста нередко обвиняли в чрезмерном автобиографизме, говорили, что он пишет не роман, а мемуары «несколько сумбурные, далеко не всегда достоверные и подчас изрядно скучные». Но это лишь часть правды: «Поиски…» ценны и интересны не подробностями «личной жизни» Пруста, не описаниями «света» как такового, но точностью, глубиной и оригинальностью наблюдений автора/героя; той индивидуальностью, которую Пруст вложил, а может быть, наоборот, извлёк из своего произведения. Его мысли по поводу литературных, художественных и музыкальных произведений, природных ландшафтов и архитектурных достопримечательностей, психологии и чувств окружающих, собственных впечатлений и ощущений богаче самих «переживаемых» объектов и явлений, «насколько страдание психологически сильнее, чем сама психология».

«Беглянка» возвращает повествование к его лейтмотиву: теме времени, бергсоновскому соотношению «восприятия» и «воспоминания». Но, может быть, был прав Жиль Делёз, когда говорил, что сущность Поисков состоит не в памяти или непроизвольном воспоминании, а в постоянном обучении и поисках истины, которые «обращены к будущему, а не к прошлому».

Продолжаю цикл о гниении французской аристократии. В этот раз раскрывается тема сбежавшей девушки невесты и предстоит поток сознания в связи с этим событием. Поток сознания представляет спектр чувств, напоминающий стадии принятия смерти: отрицание, или изоляция,  гнев, торг, депрессия, принятие, или смирение. Последовательность не строго такая, возможно иная, но очень похоже. Главный герой  опять же не ищет проблемы в себе, а ищет проблемы в ней, ищет замены любви Альбертины в прачке с которой у его альтушки были странные взаимоотношения, в девочке, за связь с которой на него чуть не заводят дело о совершении действий сексуального характера между лицом достигшим 18 лет с не достигшей 18 лет, но видимо его статус спасает, да и прямых улик нет, как и самого факта. Опять же если его любовь в виде Альбертины была проблемной, надо перестать быть Аленем и жить дальше, тем более у него там и партия намечалась вполне удачная, но автор воспевает любовь. Автор старается полностью отработать пусть и утраченную любовь. А в целом как по мне виноваты оба, но любовь тут как болезнь, быстро не вылечишь. И как обычно при странном поведении героя язык Пруста выкупает.

Хотя "Пленницу" и "Беглянку", этих рассеченных пополам врачебным скальпелем литературных сиамских близнецов, не вполне правильно рассматривать как самостоятельные произведения, их бытование в качестве двух вполне себе раздельных томиков не оставляет нам выбора. Эти две части нанизаны на единый нерв болезненной любви Марселя к Альбертине, любви, которая, достигнув своего абсурдного и неадекватного апофеоза, терпит чудовищное крушение. Лишь к концу шестого тома эпопеи нежные и хрупкие ростки новой жизни начинают пробиваться сквозь спекшийся шлак и пепел марселевой экзистенциальной катастрофы. Ну, знаете, запил, в окошко начал высовываться, по бабам ходить, все как у людей, короче. Ростки эти, кстати сказать, даны довольно сжато и набросочно - сроки Прусту определял самый безжалостный на свете издатель. Тут у "Пленницы" с "Беглянкой" снова общая на двоих беда. Однако чем "Беглянка" более ценна сама по себе - это ощущением безжалостного краха надежд и иллюзий, а также сначала робким, а потом все более и более отчаянным взглядом за ту сторону занавеса. Одержимость Марселя начинает приносить свои плоды, и плоды эти безжалостно горьки. В этом Прусту удалось ухватить самую суть правды, той самой правды, о которой он написал:

Проблема шестой книги в том, что на русский язык существует единственный перевод Н. Любимова, далеко не самый идеальный. Сам переводчик признавал сложность работы и необходимость прибегнуть к вольному переводу. Роман редактировался уже после смерти автора и напоминает черновики или заметки без характерных плавных переходов от одной темы к другой.
Любимов некоторые фразы сформулировал витиевато-громоздко, порой теряя мысль. Порой предложения обрываются без логического завершения.
Первая часть "Беглянки" прямо вытекает из 5 части и содержит переживания героя сначала о временной разлуки с Альбертиной, затем о вечном расставании. После этого резко молодой повеса утешается и приступает к описанию повзрослевшей Жильберты и начального этапа ее светской карьеры. Потом он уже оказывается в Венеции, обойдясь пространных впечатлений от города, его дворцов и каналов. Завершается книга описанием брака Сен-Лу и жизни молодоженов.

С каждой частью герой отдаляется от полюбившегося по первым книгам мальчика, а затем и юноши, с обостренным чувством прекрасного и иронично-трезвым взглядом на "общество". Его отношение к Альбертине потребительское. Смерть девушки стала прекрасным поводом потешить Эго и упиваться собственными страданиями, накручивая себя для большего мазохистского удовольствия. Автор ловко держит читателей в неведении на счет прошлого Альбертины, предлагая выбрать самим, действительно ли она была не чужда Гоморре или стала жертвой клеветы ушлых слуг и "лучшей" подруги. Сломанная женская судьба на счету капризного парижанина, изводившего девушку ревностью, дурацкими запретами и нежеланием определиться.

Жизнь преподнесла сюрприз в виде напечатанного наконец в газете подросткового опуса, написанного черт знает когда и ставшего единственным произведением начинающего литератора, не меньше лет 8-10 собиравшегося взяться за перо каждое утро, но больше не родившим ни строчки. Пример Свана ему наука. Какая-то горечь проступила по отношению к этому достойному и умному человеку, принесшего карьеру в жертву пустышке, забывшей его после смерти. Дочь, обязанная отцу именем и состоянием, легко отказалась от его фамилии и стала мадемуазель де Форшвиль.

Вторая часть написана торопливо-суховато. Пруст пытался обрисовать обстоятельства брака и семейной жизни маркиза и маркизы Сен-Лу. Увы, отличный друг и чуткий парень Сен-Лу обернулся плохим мужем. Даже обладательница солидного состояния была вынуждена терпеть выходки мужа вместо того, чтобы дать ему пинка и найти более достойную партию.

Герои меняются и не всегда эти перемены радуют читателя.

Эту книгу нельзя анализировать именно как книгу Пруста, ибо она не написана им, а собрана. Собрана из того, что осталось в черновиках. Именно поэтому, возможно, она выглядит слегка топорно выточенной, а не изящно сплетённой, как предыдущие части эпопеи.
Первая половина, где герой скорбит об отъезде Альбертины и узнает о ее гибели, очень трогательная...
А остальное лучше не читать, чтобы не разочаровываться в главном герое.
Рассказчик все больше уходит в себя. Он ведь не скорбит об Альбертине, он любуется своими чувствами...
Чем старше герой становится, тем больше он зацикливается на себе.
И вот в 4-6 романах, то есть в тех частях, где герою примерно 21-27, передо мной предстает человек, которому, кроме себя, никто не нужен. И вроде бы это возраст свершений, бури и натиска, возраст создания семьи у многих мужчин... А у Марселя день сурка... Ну, статья вышла в "Фигаро"... Гора родила мышь...
И это очень печально. В "Стороне Свана" перед нами интересный, умный, пронзительно чуткий ребенок. В "Девушках в цвету" наблюдательный, утонченный юноша-подросток. Со своими странностями, конечно, но при этом очень образованный, начитанный и довольно вдумчивый чаще всего. В "Германтах" герой уже юноша взрослый. Ему 18-20. Где-то так. Он аккуратно ищет свое место в светском обществе, демонстрируя при этом интересные познания мира этих самых блестящих людей, их психологии. И это неудивительно. Опыт детства и юности в плане общения с этими людьми у него богатый. Есть, что применить...
Но, видимо, богатство и отсутствие необходимости работать, бороться за себя, за свою жизнь и за место под солнцем приводят к полной атрофии воли Марселя.
К совершеннолетию он совсем теряет ориентиры в жизни, едва он осуществил заветную мечту - занять в свете нужное ему место...
И вот этот юный мужчина бродит словно неприкаянный по страницам 4, 5, 6 романов и не знает, кого ещё затащить в постель и как ему развлечься.
И бедная Альбертина вынуждена участвовать во всех его поисках...
Сама Альбертина становится неким символом ускользающего времени...
Беглянка - это и есть время. Вот кажется, ты обладаешь им всецело, оно - твоя пленница... Но наступает день, и некая метафорическая Франсуаза в виде носогубной складки, приглашения на свадьбу внуков или просто года на очередном календаре сообщает тебе: "Месье, Альбертина уехала. Да-да, со всеми чемоданами"...
Вот и герой наш с ним не совладал.
А Альбертина как женщина ведь тоже недалеко ушла от Марселя.
Погибла она, вероятнее всего, в районе 23-24 лет...
На мой взгляд, женщине, как и мужчине, природа дала на время расцвета примерно три десятка лет, от 16 до 45. И это время нельзя потратить бездумно и впустую.
И треть этого времени Альбетина, человек в целом далеко незаурядный, тратит на сексуальные развлечения... Развлекается она с огоньком, с выдумкой. Но всю ее бездонную энергию мне лично просто жаль. От нее, даже на несмотря сгоревшую так быстро жизнь, могло остаться очень много. Музыка, картины... Талантливые дети, в конце концов! Но вечное положение на птичьих правах, отсутствие образования, вынужденная праздность сделали свое чёрное дело... И остались от Альбетины лишь воспоминания многочисленных любовников о том, как виртуозно она им делала хорошо.
Читать "Беглянку" очень горько.
Эта история о двух растворившихся в небытии талантливых молодых людях.
И что с того, что Марсель остался жив? Разве это жизнь?
После "Беглянки" сразу стоит сесть за "Обретенное время". Благодаря этому трагичность "Беглянки" можно ощутить гораздо острее. Герой проваливается незаметно в воронку старости, выжигающей все живое вокруг себя, умертвляющей душу и тело...
Но такова не сама старость по природе.
Такой её сделал человек.
Разучившийся правильно проживать детство, отрочество, юность, третий десяток, четвертый и так далее.
Человек, верящий в то, что есть особый возраст, когда жизнь вот точно только и начинается по-настоящему...
Хотя начинается она не в 16, 20 или 45. Начинается она с первым вдохом.
Весь роман Пруста - это грандиозное предостережение о том, что надо жить здесь и сейчас. Не в плане того, чтобы кутить, совокупляться со всем, что движется или тонуть в развлечениях... А в плане того, чтобы научиться по-настоящему жить... Как дано свыше именно ему.
Но вот этот секрет главный герой постигнет намного позже.

"mademoiselle albertine est partie" - "мадемуазель альбертина уехала": рефреном повторяется в начале томе эта драматическая (в смысле, словно из драматических пьес) фраза, которая служит катализатором всех событий, что довольно смешанно и сумбурно представлены в  книге.

исчезла ли альбертина? стоит сказать, что робер пруст, брат марселя пруста, подверг цензуре три отрывка, которые в современных французских изданиях несомненно присутствуют: эпизод с двумя проститутками, визит мореля к шарлю и монолог о безразличии рассказчика к гомосексуализму. из-за скандальности содержания робер пруст решил исключить, но не уничтожить эти пассажи, за что мы ему благодарны. эти три пассажа, непереведенные на русский язык (о чем речь пойдет ниже), имеют огромную важность, поскольку все они иллюстрируют контраст с пятым томом. если в "пленнице" больше шла речь об альбертине, то в "беглянке" пусть и сами знаете кто продолжает властвовать над сознанием героя даже после своего побега, но он не забывает об остальных: шарлю, морель, одетта, норпуа, сен-лу, жильберта, блок, даже эме и бонтан блистают (или меркнут) на страница романа, зачастую данные о них так велики, что сложно привести к какой-то системе, чтобы не запутаться с тем, что мы знали о них раньше.

спойлеров от читателей бояться не стоит: рассказчик сам их активно внедряет в повествование с первого тома. так и здесь, словно предвестник гибели, звучат строки из арии "манон"

впрочем, грань между спойлерами и пророчествами (если их таковыми можно назвать) довольно тонка, но что точно в отношении образа альбертины, так это то, что прототипом ей послужил возлюбленный пруста - альфред агостинелли. 

в письме к альбертине рассказчик пишет:

в единственном сохранившемся письме пруста агостинелли, написанное в день его смерти, 30 мая 1914 года, раскрывает, как отмечает комментатор люк фрэсс (здесь и далее перевод, кроме оговоренных случаев, мой):

мы ничего не знаем о самом агостинелли: ни о его характере, о привычках, предпочтениях, точно так же, как почти ничего и не знаем об альбертине, потому что это и не важно: у рассказчика гиперфиксация на своих чувствах, на восприятии того или иного события или героя. чувства, первые впечатления, ощущения - вот на чем делается акцент. рассказчик пишет об этом довольно прямо:

потому-то после прочтения письма об альбертине он начинает рефлексировать, а не вспоминать сладость проведенного с ней времени, ее привычки, ее  любимую книгу и арию. нет, он говорит, что теперь ему придется забыть не одну альбертину, а несколько альбертин, чтобы утешиться.  действительно, альбертина имеет значение только тогда, когда пробуждает в нем желания, воспаляет его чувства и заставляет рассудок лихорадочно размышлять, пытаясь разгадать женскую загадочность. наконец, "мое чувство шире альбертины", и этим обозначена ее функция. то, что альбертина не укладывается в восприятии рассказчика как самостоятельная личность, подтверждается тем почти мистическим по своей неожиданности моментом, когда рассказчик спутал альбертину и жильберту. и все же, пока он пытается закрыть уши, чтобы не дать воспоминаниям взять вверх, слышится комедийное франсуазовское: "сударь, не плачьте, вы заболеете!". не сюжетный перескок, но филигранное переплетение комедийного и трагического, которое так часто внедряется в текст.

но франсуаза не в силах отвлечь рассказчика. в погоне за выяснением того, что же собой представляла альбертина, рассказчик отправляет сен-лу к тетушке альбертины, читает письма метрдотеля бальбековского отеля эме со скандальными подробностями ее личной жизни, беседует с изворотливой андре. но правда ли все то, что они говорят? этот запутанный детектив не укажет нам на истинного виновника терзаний рассказчика, потому что ответ изначально был в нем самом. он пытается понять не альбертину, но себя. не причину ее побега, но переменчивость своих чувств: обида, разочарование, ревность, прощение. и он достигает озарения тогда, когда меньше всего этого ожидал: в беседе с жильбертой.

финальный вывод, который позволяет рассказчику простить и проститься с альбертиной, это осознание того, что истинная альбертина явилась ему в то самое мгновение, когда он впервые ее увидел - на бальбекском пляже. все то, что было потом: догадки, подозрения, недоверие, уловки - все пустое, все обман, кроме этого первого впечатления. l'impression в полном смысле этого слова.

"вышла моя статья!" восклицает рассказчик, но его почему-то никто не слышит. уже ставшему писателем блоку уделяют и то больше внимания. герцогиня германтская с деланным интересом спрашивает, отмечает рассказчик, ваша же статья вышла в "фигаро"? рассказчик не может прямо написать о том, что его взбесила индифферентность окружающих, потому  он тонко отмечает:

как комментирует этот пассаж исследователь люк фрэсс:

у пруста использовано то же слово, что и в статье - 'le bénitier' (переведено любимовым как 'кропильница'), это сосуд, предназначенный для хранения святой воды. у журналиста получается смешение возвышенного с будничным (чайник и кропильница), что пруст запомнил даже ко времени написания шестого тома и филигранно вставил в уста блока.

эта несчастная статья вскоре уходит со страниц романа., переносясь в мир мертвых, поскольку статья рассказчика так хороша, что даже бергот восторгается ею на том свете. но тема писательства заново звучит в непереведенных любимовым пассажах о венеции.

красота в самых скромных вещах - об этом его напоминает венеция. взросление и становление рассказчика происходит слишком пунктирно , несмотря на его постоянное присутствие в тексте, мы не сразу можем уловить его маленькие, но такие важные открытия. золото может быть также прекрасно, как мертвая рыба. самое великое откровение может снизойти до нас в самый неожиданный и даже не поэтический момент. 

несколько слов о русском переводе. шестой том с новыми вкраплениями отредактирован в 1986 году и опубликован в следующем. эти изменения больше удаляют текста, нежели вносят, тем не менее, это необходимо для последовательности, как отмечают исследователи. это неактуально для русскоязычного читателя: шестой том изрядно сбросил вес в переводе н.м. любимова. опущенные большие куски прустовского текста отмечал еще литературовед а.д. михайлов: 

в связи с темой "я" и альбертины рассказчик отмечал:

вот как комментирует этот пассаж люк фрэсс:

'une tendresse de seconde main' (досл.: 'нежность из вторых рук') любимов перевел в тексте как 'любовь опосредованная', из-за чего отсылка к письмам пруста пропадает, ровно как и разрушается привычный перевод слова "tendresse" словом "нежность", а не "любовь".

что выбросил за борт любимов: диалог рассказчика с андре, в котором он осознает некоторую долю правды о впечатлении, которое на нас производит человек, в то время как любимов обрубает эти рассуждения, переиначивая мысль рассказчика, неверно резюмируя, из-за чего возникает мысль, что рассказчик попросту потратил время впустую с андре: "как трудно в жизни постичь правду!"; десятистраничные рассуждения рассказчика об архитектуре венеции и женских коленках; энергичные монологи маркиза де норпуа и дипломатические беседы; цитирования "федры" расина, помогающие лучше понять чувств рассказчика к альбертине; о леграндене и о том, что он стал вхож к герцогине германтской: снобизм уступил место привязанности; о камбремер и герцогине германтской; смерть маленькой простолюдинки м-ль олорон, что привела все именитые семьи в состояние траура, поскольку ее приняли за даму из высшего света - это показывает еще большую расшатанность классового общества, рушение баррикад аристократии перед натиском простого люда; развенчивание нелепых слухов вокруг шарлю и одетты шокирующим открытием личной жизни шарлю (о чем мы давно догадывались, на самом деле, но ждали подтверждения из уст рассказчика); шокирующие подробности личной жизни сен-лу и бальбековские флэшбеки; находчивость кокотки, когда ей за пятьдесят; важные вкрапления в мировоззрение героя касаемо темы дружбы; наконец, удивительная в своей откровенности, будто бы невзначай брошенная, фраза рассказчика, раскрывающая нам его отношение к однополым отношениям, хотя этот фрагмент и порождает много других вопросов:

и так далее, и так далее, мы перечислили лишь самое основное. любимов выброшенные за борт отрывки называл ненужными ветками, которыми он, садовод, лишь исцелил дерево. но садовод несколько ошибся: это были не ветви дерева, но его корни. из-за подобных интенций садовода и неверно его направляющих ножниц дерево рискует засохнуть, так и не расцвев.

мы не коснулись многого, в особенности одной из самых сложных тем: что истина - дуэт (автор и рассказчик) или троица (автор, рассказчик и героя), поскольку нам кажется, что этот вопрос возможно будет для себя решить после прочтения седьмого тома.  но текст настолько многослоен и намеренно дву- и многосмысленен даже с прустовской редактурой, что однозначного ответа на этот вопрос дать нельзя. путешествие по бездонному океану душевных треволнений рассказчика продолжается, мы медленно плывем к берегу, и имя ему - "обретенное время".

"Беглянка" завершает подцикл Пруста об отношениях Марселя и Альбертины.

Большую часть романа составляет рефлексия героя об утрате своей возлюбленной. По мере чтения складывалось ощущение, что Альбертина скорее вещь, чем человек. Ну и, конечно, Пруст наглядно проиллюстрировал избитую поговорку-штамп: "что имеем — не храним, потерявши — плачем". Эгоизм героя не позволил ему высказаться прямо о любви к героине, о желании с ней быть (да и была ли в данном случае любовь? скорее желание иметь любимый артефакт/сокровище в шкатулке, скрытым ото всех), что привело к несчастному случаю (по тексту промелькнули мысли о суициде). Герой долго не может свыкнуться с мыслью о смерти девушки и пытается восстановить тайную сторону жизни Альбертины. Только, что это даст теперь? Да и утешение Марсель находит вполне быстро.

Пожалуй, наименее понравившийся роман. Дело тут, конечно, не в переводе, хотя это мой первый Пруст в переводе Любимова, а скорее в том, что все темы и приемы сильно повторяются. А, в целом, Пруст - есть Пруст, и произведение как всегда у автора написано красиво.

Не рецензия и не отзыв, а разрозненные заметки по ходу чтения.

Можно считать, что за многословием и дотошным копанием неизбежно следует откровенность, однако в реакции Марселино на главное событие "Беглянки" открывается вдруг, какую циклопическую стену из слов он воздвиг, лишь бы не подпустить к себе и чего-то не сказать. И неискренность шестого тома вдруг заставляет заподозрить в том же предыдущие. Меня заставляет, понятно.
Не надо, наверное, пояснять, что, подрастая, Марселино становится все менее приятным. Ясно на это указывает, однако, не столько его патологическая ревность и пост-событийные копания, сколько расстроившие рассказчика отрицательные черты в других: "Мать твою за ногу, лахудра!" Мореля и советы об издевательствах над слугами от Сен-Лу.
Как и каждый том, "Беглянка" в какой-то момент выплывает на поверхность и обретает вдруг четкость и точность: в трех пронумерованных встречах Марселино с Андре, после которых он уезжает наконец в Венецию - вообще я как бы уже свыклась, что никакой Венеции нам не покажут, и на описании города у Руссо поймала себя на мысли: "О, доехал-таки!"
Как водится, послесловие разбило мне сердце, не содержанием, а похищенными 15 страницами, обещавшими мне дальнейшие размышления о грядущем браке.

«Беглянка» начинается там, где заканчивается «Пленница»: Альбертина решает, что пора уже себя из заточения спасать и уходит. А с главным героем происходит уже привычная метаморфоза. Когда женщина была рядом, безропотная, удобная, как растоптанные домашние тапки, то уже вроде как и надоела, и мешала осуществлению каких-то там мифических планов. НО, стоило ей уйти, и она стала вдруг жутко притягательной, интересной и желанной. Ничего нового. В этом весь Марсель. Как же, Альбертина уйдя, будет делать, что хочет и с кем хочет, и он не сможет ее контролировать. Это же кошмар всей его жизни: не иметь возможности знать про любимого человека все. Вздумай Альбертина улететь на ракете в космос, Марсель и там попытался бы ее достать. Но случилось так в итоге, что возлюбленная ушла туда, откуда не возвращается никто и никогда. И бОльшая часть романа посвящена переживанию этой утраты. Сначала очень тяжело, буквально каждая мелочь напоминает о человеке и причиняет неимоверные страдания. Но, как бы долго и мучительно человек не переживал, время лечит, и даже великая любовь из памяти стирается, а боль сменяется грустной нежностью. Марсель понимал, что Альбертина будет постепенно от него удаляться. Он этого и ждал, и боялся, и, может быть, не очень хотел. Но ничего не сделаешь. Как может сработать механизм забвения, прекрасно показано на примере Жильберты. Марсель не узнал свою внезапно появившуюся первую любовь.
Больше всего в этом романе меня поразило то насколько живучи оказались ревность главного героя и его навязчивое желание знать об Альбертине все. Ну, нет уже человека, какая уже разница, отпусти ситуацию. Нет, будет что-то вынюхивать, самозабвенно в грязном белье копаться. Просто отвратительно. Да, ты мужчина, тебе никогда не понять, какое удовольствие может доставить женщина женщине. Для тебя это тайна за семью печатями, китайская грамота и т.п. Смирись. Вот я, честно говоря, не берусь судить, сколько правды в рассказах Андреа. Мне показалось, что они там все не очень надежные рассказчики. Не сказала ли она то, что Марсель очень хотел услышать, просто подыграв ему. Не успокоишься ты, пока не услышишь, что Альбертина лесбиянка? Услышь и успокойся. Чем бы дитя не тешилось. Может быть, главному герою, когда он раз за разом пытается обманывать, юлить и изворачиваться и кажется, что он виртуозный лжец, но люди вокруг него все прекрасно понимают. Это все равно, как маленький ребенок родителей обманывает. Смешно.
Как в «Пленнице» в роман о личных отношениях и переживаниях внезапно вклинилось светское общество, так и здесь. Автор показал, что пока его герой справлялся со своей бедой, произошли некие необратимые изменения, которые открыли племяннице жилетника доступ в светские салоны. Навесь на себя какую-нибудь благозвучную аристократическую фамилию, никого особо не будет волновать, откуда она у тебя, глаза на многое закроются, а двери перед тобой распахнутся. Самое ужасное для меня в этом романе – это то, как легко Жильберта открестилась от своего отца и как общество ее в этом поддержало. Удручающее зрелище. С глаз долой - из сердца вон.