Школа для дураков

Все началось с того, что я случайно услышал про данную книгу и вообще такого писателя, как Саша Соколов, которого называли ни кем иным, как последним русским настоящим писателем.
Мне стало особенно интересно ее прочитать, узнав, что сам Набоков лестно отзывался о его творчестве.
Но начав читать, я как будто уперся в стену непонимания.
Я с трудом пересиливал желание отложить книгу, но все таки поборол его.
И, знаете, не зря!
Книга - просто космос!
Она на столько тяжелая, печальная и беспросветная, что просто отвисает челюсть.
Я очень рад, что случайно наткнулся на нее и смог перебороть себя.
Всем без исключения советую ее прочесть!

Для меня эта книга была открытием как автора, так и того что это произведение написано в СССР в 1976 году. Настолько оно не свойственно русской и советской литературе.
Книга мне очень понравилось, но поставила четыре ибо книга попала немного не в настроение, и не все до конца уловила и поняла.
Раздвоение личности, избирательная память, сложности в отношении с отцом, авторитет учителя Норвегова. Даже когда он умирает, все равно остается авторитетом.
Вы кстати заметили что фамилии и имена героев тоже несут в себе смысл. Учитель географии - Норвегов, директор - Перилло. И ты понимаешь что такого человека как директор ты не прошибешь. И будет эта дебильная тапочная система. Которая была не только в спецшколах. В нашей школе тоже была сменная обувь и попробуй прийти без нее.
Как сложно писать отзыв на такую книгу. Ибо она тебя завораживает и затягивает. Одно событие перетекает в другое, потом они повторяются или раздваиваются. Но все так красиво и грустно, иногда смешно, а иногда больно.
Советовать эту книгу сложно. Но почитать стоить. Чтобы познакомиться с ее героями. Учеником той школы, его родителями, прокурором и соседом прокурора, Актовым и Ветой Аркадьевной.
Ведь даже дураки могут любить. И живут они так же как и мы, только по-своему воспринимая жизнь и время.

Читается тяжело и нудно. Длине предложений позавидовал бы сам Толстой, но они чересчур запутанны и содержат слишком много откровенно лишних деталей и параллельных мыслей-замечаний. Со связным повествованием и четким сюжетом проблемы.

Да и сама история не впечатлила. Терзания подростка с отставанием в развитии и, ко всему прочему, раздвоением личности, с кучей наивных надежд на нормальную жизнь, любовь и понимание.

Я понимаю, что в этой книге так трогает многих - но лично мне подобных произведений, пожалуй, уже хватило, да и тема слабоумных не так трогает.

Календари врут . Нет никакого вчера, завтра , сегодня.
Я тоже, чем-то похож на бабушку героя повести и тоже иногда забываю: вещь, слово, фамилию, дату. Мучаюсь. Вспоминаю. ..
Героем повести представлен четырнадцатилетний подросток, который любит велосипед, дачу, пруд, свою собаку. Учится в спецшколе для умственно остальных. Непримирим с окружающей действительностью, стойкий в борьбе с лицемерием и ханжеством, честен. Но страдает раздвоением личности и не так как все воспринимает окружающий мир и действительность. Иногда у него возникают конфликты с отцом - прокурором города. Действие происходит в деревне, где царствует садово-самоварная жизнь, крае одинокого козодоя.
Страшная и в тоже время смешная эта птица Козодой. Такой адский глашатый оглушает лес завываниями на пол километра. На удивление их цель — не души грешников, и даже не козье молоко, а насекомые. Пернатый демон находит их даже в кромешной темноте благодаря гигантским глазам с вечно поехавшим взглядом.
Закрученного сюжета в повести нет, лишь речевые и смысловые кульбиты. История, которую повествует сам подросток идёт скорее придатком и похоже на мысленный беспорядочный поток юнца с переиначиванием слов, детскими пословицами, словесными гиперболами и каламбурами, причём мысли не увязанные собой. Есть и совсем небольшие отдельные сюжеты. Железнодорожники на узловой станции за чаем с баранками обсуждают прозу японских классиков. Экскаваторщик пытается отказать гроб и забрать человеческий череп. Упоминаются учителя спецшколы, которые так или иначе влияют на подростка; любимый учитель биоботаники Вета Аркадьевна, на который мечтает женится герой, любимый учитель географ Норвегов Савл Петрович , который умер , но как бы живёт на берегу реки, но иногда является ученикам на подоконнике грея ноги на батарее. Заведующая Тинберген с шаркающим по школе костылём. Старого близорукого почтаря Михеева, который развозит по деревне письма. Это трогательно щипательная повесть, в которой уместился мир глазами подростка с богатой фантазией.

... теперь стоит сесть и подумать, что, собственно говоря, ты прочитала. Прочитала ли? Или "Школа для дураков" едва появившись, уже проникла в твоё сознание? Неважно, что появилась она за десяток лет до твоего рождения. Она была всегда. И ты была всегда. Прошлое, будущее и настоящее - всего лишь условности, связанные в тугой узел и существующие одновременно.

Говорят, постмодернизм. Поток сознания. Книга, в которой читатель не менее важен, чем писатель. Мальчик рассказывает свою историю. Мальчик ли? Взрослый? Он один? Нет, двое. Двое в одной голове, одном сознании. Он не помнит имён, а те, что задержались в памяти возможно вымышлены. Впрочем, все имена условны. Мальчик не знает дат. Для него всё происходит одномоментно, здесь и сейчас. Не для него, для них. Ты помнишь, что их двое?

Потому он и учится в этой школе, где директор Перилло (так и хочется назвать его другим, более грубым словом. Называйте, он того заслуживает)... директор Перилло заставляет носить в школу сменку в мешках с надписью. Теперь каждый знает, что идёшь в школу для слабоумных. Но есть и другие. Географ Норвегов, что всегда ходит босиком и словно парит над землёй. Норвегов одинок и беден. И свободен. Страдает за свободу говорить и делать, что хочется. Страдает, но всё равно говорит. Его называют ветрогоном, флюгером. Хорошо. Правильно. Ветер свободен как никто.

Отец мальчика, прокурор, узнаёт о погоде из газет. Норвегов - по движению флюгера. Один - зависим от чужого мнения. Второй - сам определяет, что есть истина.

Ещё есть Вета. Мальчик влюблён в неё. Думает о том, как вырастет, станет инженером и женится на ней. Думает, но знает, что не станет и не женится. Потому что болен. Болен от непереносимости красоты вокруг. Как бывшая бабушка. Не покойная, нет. Ты же помнишь, что всё существует одновременно? Значит она жива и мертва одновременно. Кот Шрёдингера, знаешь такое?
Впрочем он уже инженер. Внутри себя. В созданном параллельном мире, существующим одновременно со школой, дачей, прудом у станции. Он мальчик и взрослый, ученик и инженер. Сейчас. Одновременно.

Доктор запрещает мальчику ездить на дачу. Там слишком красиво. Это плохо влияет на него. Но мальчик всё равно ездит, потому что доктор не прав. Доктор жадный, не хочет, чтобы другие наслаждались красотой.

Тебе нужно провести анализ, потому что рецензия. Неблагодарное дело. Смысл интересней искать самому. А твой смысл? СВОБОДА. Крупными заглавными буквами. Дураки свободны и счастливы. Кто, как не Иван Дурак из старых сказок получает и жену, и полцарства. Приземлённо. Ты о высшем. Соколов о высшем. Незримом.
Мальчик освобождён. Своей болезнью. Дурак из спецшколы, он волен говорить и чувствовать, что хочет. Что возьмёшь с дурака? В его рассказе нет логики, чёткой хронологии. Кто сказал, что за первым января непременно наступает второе? Почему не двадцать восьмое?

Его рай - место, где живёт любовь, его Вета. Ад - больница, где ему больно. Мифическое вплетается в реальное, и уже не понять, где выдумка, галлюцинация, а где правда. А времени, быть может, и нет вовсе.

И вот ты сидишь и думаешь, зачем читать "Школу для дураков". Что если она всего лишь порождение больного ума, пустопорожняя чушь? Тебе кажется, что погружаясь в сознание больного человека, начинаешь мыслить как он.

После приходит мысль, что рецензия твоя плоха, что анализ не удался. Но как можно проанализировать постмодернизм? Оценить поток сознания, когда мысль то и дело перескакивает с одного на другое? И в голове твоей рефреном звучит СВОБОДА. Потому и пишешь, как хочется, а каждый осмелившийся одолеть " Школу для дураков" найдёт в ней своё.

Заканчиваешь писать. Не потому что нечего больше сказать, а потому что бумага, которой ты поверяешь свои мысли, заканчивается (в твоей вселенной это бумага, а не экран смартфона). Но пока ты отыщешь новые листы, мысль улетучится, и писать уже не захочется.

Всё-таки лоскутные одеяла из обрывков мыслей, шитые поэзией в прозе, совершенно мне не нравятся. Ты словно плаваешь в формалине, без мыслей и чувств, изредка просыпаясь и находя что-то интересное для себя. А потом снова долгие часы безмолвия, терпеливого ожидания и тоски. При этом я люблю паутину, в которой можно найти как мух, так и сокровища; капельки воды искрятся на солнце, а ты движешься вперёд, мир вокруг – другой, привычные вещи выглядят иначе, а маленькие истины то и дело вспыхивают, только успевай их ловить.

Но здесь я вынуждена была вдыхать не привычный (а иногда и чистый воздух), а поэзию, к которой отношусь восторженно-настороженно. Сначала она меня пьянила, я улыбалась и шла, летела вперёд, всё было новое, всё хотелось узнать и услышать, необычность завораживала. Немного позже я осознала, что это всё, что может подарить мне эта книга: паутину без возможности выбраться и вспышки солнца на каплях воды. Виделась и итоговая картина, старательно нарисованная автором, но мне она уже была без надобности. Дело в том, что я пришла сюда не за этим и видеть хотело совсем не то. Но это уж не вина автора.

Немного грустно, что эта книга меня преследует аж с 2013 года, а по итогу мы расстаемся для того, чтобы никогда не встречаться. Но, с другой стороны, я рада, что неопределённость между нами наконец-то исчезла.

Мы все ненормальные, согласна. Но ваш формалин всё-таки не для меня.

«Ничего подобного нет ни в современной русской литературе, ни в русской литературе вообще».
Карл Проффер

Прекрасная, сложная, очень простая книга. Она обо всем и ни о чём, о всех нас и ни о ком конкретно.

Главный герой — ученик такой-то, страдающий раздвоением личности, имеющий странные отношения со временем — понятие линейности ему недоступно, герой даже глаголы употребляет иногда сразу в трех временах: настоящем, прошедшем и будущем. Тонкий романтик, странный юноша, который не в силах жить в гармонии с окружающей и привычной остальным реальностью, а потому живет в своем, собственно-выдуманном мире, забывая имена, путая годы и события, реальное и воображаемое. Он и ребенок, и философ, и безумец, и художник, он мастерски подмечает мгновения жизни, но очень часто не видит очевидного. Впрочем, возможно он один и видит по-настоящему важное?

Его восприятие мира — это что-то невероятное. Это великолепная поэзия, это подлинная картина:

Этот роман — чистый поток сознания, что несется по реке Лете в море безвременья, где нет ничего и всё есть. Было. Будет.

Такая вкрадчивая, едкая, неизбывно красивая - твоя. Книга, в ней столько настоящего детства одинокого, уединенного, изолированного помыслами, природного - твоего.
Я не знаю, как получилось, будто снова побывала на этих дачах среди деревьев в лужах на солнце на кладбище, проникновенных, потому что правдивых - древних, моих детских, я вспомнила.
Я начала думать как тогда, категориями, изживающими сами себя из-за взрослости, которая сожрала их, выела из меня, а я и не заметила. Никто не замечает.
И это тихое, непреложное, непревзойденное счастье - быть с собой, когда ты один - и весь мир один, и вы - одно.

Книга, бесспорно, неординарная.

Когда дело касается чего-то, что имеет аналогии в моей жизни, оторваться невозможно.
Вот я, например, учился в Школе для дураков. Не то чтобы там было много дураков или мало. Примерно столько, сколько в любой другой школе. Примерно столько же, сколько в школе Саши Соколова.
Название моей школе придумали ученики школы вражеской. У неё номер был Шестьсот Двадцать, сокращёно ШД, что естественным образом расширяется в Школу Дураков. (Ровно так же, как инициалы В.Д.К. училки из книги превращаются в Водокачку.)
Название прижилось и даже обросло значениями. И, когда ученики вражеской школы, т.е. любой другой, поскольку, если вы помните, все школы во времена моей учёбы были вражескими, так вот, когда те ученики спрашивали: "Ты откуда?", я скромно отвечал "Из ше-де". Враги сразу тушевались. Действительно, лучше не связываться. Бог знает, чего можно ждать от этих шизиков.
Что ж, всё по справедливости. Сами назвали, сами и бойтесь.
Давно это было,

И учитель географии у нас тоже умер. Мне он не преподавал, поэтому ничего особенного о нём сказать не могу, кроме того, что фамилия его была Шнейдеров -- как у первого ведущего "Клуба кинопутешественников".

И скелет в кабинете биологии, конечно, был. Звали его, правда, не Савл, а Эдик. Кажется, в те времена все скелеты во всех кабинетах биологии именовались Эдиками. И всем им время от времени в зубы вставляли недокуренную беломорину.

Отдельная песня -- дача. С ней аналогий вагон, не буду даже пробовать их перечислить.
Ладно, раз уж речь зашла о вагонах, расскажу одну историю. Про станционный пруд.
Да, был такой и у нас. Но это и не удивительно. Когда я работал на железной дороге, там часто случались собрания-пятиминутки. На них нам разъясняли какие-то новые распоряжения начальства и что-то такое ещё говорили. Длились пятиминутки, разумеется, не меньше часа каждая. У меня было зарезервировано место рядом со шкафом. А шкаф был набит всяческими железнодорожными инструкциями. Я их от нечего делать листал. Так вот, если кому интересно, на каждой станции или разъезде, имеющем тупиковую ветку, [на случай вражеского авианалёта] должен быть пожарный пруд размером столько-то на столько метров и такой-то глубины.
По размеру это просто большая лужа, а глубину такого пруда я с детства знал без всякой железнодорожной литературы. И вот почему. Однажды несколько примерно десятилетних балбесов обнаружили плавающий у берега станционного пруда сколоченный из шпал плот. Это было, кто понимает, настоящее сокровище! Самый умный балбес решил прокатиться. И доплыл почти до середины пруда. Там плот, разумеется, перевернулся, и балбес измерил глубину без каких-либо приборов. Железнодорожники всё предусмотрели, там было ровно по грудь. Воды дофига, но утонуть абсолютно невозможно.
Это был заодно мой первый опыт моржевания, ибо дело было в ноябрьские праздники. В те времена в ноябре по краю водоёма плавал уже лёд, не то что теперь.
Ни к каким последствиям этот подвиг не привёл. Даже по шее отец не дал, только посмеялся. А телогрейка, в которой я купался, к весне благополучно просохла.

В общем, местами читал с удовольствием.

Но другими местами -- с отвращением. Многостраничные "потоки сознания" явно не для меня. Мне желательно, чтобы я хотя бы понимал, кто что говорит, где кончается одна реплика и начинается другая. Иначе поток сознания превращается в недержание речи́. Такого в книге примерно 1/3.
Зачем Саша Соколов так сделал?
Хотел ограничить таким образом количество читателей? Это вряд ли.
По-другому написать не может? Тоже нет. Несколько вставных рассказов написаны вполне понятно.
Так или иначе, чем дальше, тем легче читать. Видимо, автору самому постепенно надоело выпендриваться.
Последняя глава ("Завещание") вообще классная. Разве что не понял, зачем нужны несколько страниц про почтальона Михеева-Медведева-Печкина.

А совсем хорошо было бы если б всё это переписать без постмодерновых расподвыподвертов. Получилось бы то, о чём написано в аннотации от имени неведомого Карла Проффера:

Может быть, я даже почувствовал бы разницу между двумя воплощениями героя-рассказчика. Разницу, бо́льшую, чем между инженером и коллекционером.

Но книга со всеми плюсами и минусами, безусловно, нетривиальная.