На самом деле Наташу любили четверо: князь Андрей, подонок Анатоль (но
разве это можно назвать любовью?), Пьер Безухов и я. Поскольку у меня ни единого шанса не
было, пришлось отождествлять себя с другими. (Только не с Анатолем, вот уж мерзавец!)

Брат, на пять лет меня старше, дураком не был (да и
впоследствии не стал), он прекрасно знал, что «Войну и мир» нельзя свести к одной только
любовной фабуле, как бы она ни была увлекательна. Но он знал мое пристрастие к сердечным
драмам и умел щекотать любопытство загадочными формулировками сжатых изложений
(настоящий «педагог», по моему твердому убеждению).

Но остережемся выводить из этой теоремы следствие, согласно которому всякого, кто не
читает, надо считать потенциальным мракобесом или безнадежным идиотом. Иначе мы
возведем чтение в ранг нравственного долга и сделаем первый шаг к тому, чтобы судить, к
примеру, и о «нравственности» самих книг, попирая еще одну неотъемлемую свободу: свободу
творчества. Тут уж мракобесами окажемся мы, будь мы хоть сто раз «читателями». А, видит
Бог, такого рода мракобесов в мире и так хватает.
Иными словами, свобода творчества не может уживаться с обязанностью читать.
Обязанность же учить состоит в том, чтобы, научив детей читать, приобщив их к
литературе, дать им возможность свободно решать, есть у них или нет «потребность в книгах».

ами.
По части чтения мы, читатели, признаем за собой все права, начиная с тех, в которых
отказываем юному поколению, полагая, что приобщаем его к чтению.
1) Право не читать.
2) Право перескакивать.
3) Право не дочитывать.
4) Право перечитывать.
5) Право читать что попало.
6) Право на боваризм.
7) Право читать где попало.
8) Право читать вслух.
9) Право втыкаться.
10) Право молчать о прочитанном.
Я произвольно остановился на цифре десять, во-первых, потому что это круглое число, а
еще потому, что это священное число небезызвестных Заповедей, и приятно хоть раз
употребить его для списка разрешений.
Потому что, если мы хотим, чтобы мой сын, чтобы моя дочь, чтобы молодежь читала,
первым делом надо предоставить им все права, которыми мы сами пользуемся.

Я говорю сейчас только о том, как обращаемся с книгами мы, частные лица. Но
профессионалы поступают не лучше. А обрежу-ка я страницы прямо в край полосы, чтоб моя
карманная серия побыстрее окупилась (текст без полей с чахлым от недостатка воздуха
шрифтом), а раздую-ка я этот коротенький роман, как воздушный шар, пусть читатель видит,
что за свои деньги он имеет вещь (текст, развалившийся на фразы, пришибленные таким
засильем белизны), а наклею-ка я опояску «спешите видеть», чтоб и расцветка, и огромный
заголовок орали аж за сто метров: «Читай меня! Читай меня!» И отгрохаю-ка я «клубные»
экземпляры на толстой бумаге в твердом переплете, хорошенько разбавленные иллюстрациями,
и назову-ка я свое издание «люкс» на том основании, что кожзаменитель переплета раззолочен
в пух и прах…
Продукт общества гиперпотребления, книга пестуется почти так же заботливо, как
напичканные гормонами бройлеры, хоть и не так, как ядерная ракета. Кстати, сравнение с
бройлерами, ускоренно выращенными на гормонах, не лишено оснований, если применить его
к тем миллионам книжек «по случаю», которые неделя – и готовы, потому что в эту самую
неделю королева сыграла в ящик или слетел президент.
Так что с этой точки зрения книга не больше и не меньше, чем предмет потребления,
столь же бренный, как любой другой: если книга «не идет», она немедленно отправляется под
нож и чаще всего умирает непрочитанной.

Соответственно и обращаются с ними хуже некуда – издержки слишком горячей любви или
неудержимой злости. Вот возьму да загну страницу (о, какая это всякий раз боль – видеть
загнутую страницу! «Но надо же мне знать, где я чита-а-а-ю!»), и кофейные круги от чашки на
обложке, и оттиски бутербродов, и масляные прозрачно-солнечные пятна… и еще отпечатки
пальцев на каждой странице: я уминаю табак в трубке, когда курю за чтением… Томик
«Плеяды» жалко сохнет на батарее, после того как упал к тебе в ванну («к тебе в ванну,
дорогая, а Свифт, между прочим, мой! »), и поля, исчерканные комментариями, слава богу,
неразборчивыми, и абзацы, обведенные флюоресцентным маркером… А вон та книжка
навсегда изувечена, провалявшись целую неделю раскрытой кверху корешком, зато другую для
сохранности изуродовали безобразной суперобложкой из прозрачного пластика с радужным
отливом… А кровать, заваленная книгами, раскинувшими крылья, как мертвые птицы… А
груда фолиантов, брошенных на чердаке на милость плесени… А бедные детские книжки,
которые никто больше не читает, сосланные в загородный дом, куда никто больше не ездит… И
те, другие, на набережных, выставленные на распродажу перекупщиками-работорговцами…
Чего только не приходится терпеть от нас книгам… Но ранит нас только чужое
варварство по отношению к ним.

Надо «понять», что книги писались не для того, чтобы мой сын, моя дочь, молодежь их
комментировали, но для того, чтобы, если душа лежит , они их читали.
Наши знания, школьная успеваемость, карьера, положение в обществе – это одно. Наша
личная жизнь читателя и общая культура – совсем другое. Увеличивать число бакалавров,
лиценциатов, дипломированных специалистов – дело хорошее, кто спорит, общество в них
нуждается… но насколько насущнее распахнуть для всех страницы всех книг.
С начала и до конца учебы школьникам и лицеистам вменяют в долг анализ и
комментарий, и долг этот запугивает их до того, что большинство отказываются от книг. К
тому же сейчас, в конце двадцатого века, комментирование вообще вошло в такую силу, что
часто и сам предмет обсуждения теряется из виду. Этот отупляющий бубнеж называется у нас
словом, потерявшим всякое значение: информация…
Рассказывать подросткам о том или ином произведении и заставлять их о нем говорить,
возможно, очень полезно , но это не главное. Главное – произведение. Книга в их руках. И
первое их право в деле чтения – право молчать.

Вопрос (основной вопрос) – что же мы, в сущности, «поняли» – не лишен интереса.
Поняли текст? Да-да, это само собой… но главное – поняли, что, как только мы примирились с
чтением, как только текст перестал быть загадкой, вызывающей ступор, наши усилия уловить
его смысл становятся удовольствием; что, когда преодолен страх «не понять», усилие и
удовольствие начинают работать друг на друга: мое усилие обеспечивает мне большее
удовольствие, а удовольствие понимать увлекает до опьянения в пламенное одиночество
усилия.
И еще одну вещь мы поняли. Чуточку посмеиваясь про себя, мы поняли, «как оно
работает», поняли приемы и тонкости искусства «говорить вокруг да около», набивать себе
цену на рынке экзаменов и конкурсов. К чему скрывать, это и есть одна из целей всей операции.
В плане экзаменов и трудоустройства «понимать» означает понимать, чего от нас ждут.
«Хорошо понятый текст» – это текст, умно преподнесенный. Дивиденды этой торговли и ловит
юный кандидат в выражении лица экзаменатора, когда поглядывает на него исподтишка,
преподнося ему тонкое – но не слишком, упаси Бог, смелое – толкование александрийского
стиха, издавна признанного «сложным». («Он вроде бы доволен, будем продолжать в том же
духе, это верный путь к зачету».)
С этой точки зрения литература как школьный предмет в идеале ориентирована столько
же на стратегию, сколько на понимание текста. А «плохой ученик» – это зачастую (чаще, чем
мы думаем) ребенок, трагически бесталанный в тактике. Вот только в своем постоянном страхе
ответить не то, чего от него ждут, он скоро начинает путать школьный предмет с культурой
вообще. Списанный в брак школой, он не замедлит счесть себя и парией чтения. Ему
представляется, что «чтение» – акт по сути своей элитарный, и вот он всю жизнь лишает себя
книг из-за того, что не умел говорить о них, когда его спрашивали.
Видимо, «понять» надо и еще кое-что.

Нет-нет, не надо
думать, что он одним взмахом волшебной палочки превратил в читателей все 100 %
противников чтения. Да, сейчас, в начале года, читают все, страх преодолен, и все читают – на
волне энтузиазма, в азарте соревнования. Может быть даже, читают отчасти для того, чтоб
угодить ему, учителю… который, однако, не должен почивать на раскаленных углях… Ничто
так быстро не остывает, как жар энтузиазма, он это хорошо знает по опыту! Но пока все
единодушно читают – таков эффект коктейля, в каждом случае особого, благодаря которому
проникшийся доверием класс ведет себя как единая личность, сохраняя при этом все свои
тридцать пять индивидуальностей во всем их разнообразии. Это не значит, что, когда они
станут взрослыми, каждый из этих ребят будет «любить читать». Другие радости, возможно,
перевесят радость чтения. Бесспорно одно: в первые недели учебного года, с тех пор как акт
чтения – пресловутый «акт чтения»! – больше никого не пугает, читают все, и многие очень
быстро.)

Главное – быть наготове.
Во всеоружии ждать обвала вопросов.
– Стивенсон, он кто, англичанин?
– Шотландец.
– А когда он жил?
– Девятнадцатый век, при королеве Виктории.
– Она вроде очень долго царствовала…
– Шестьдесят четыре года: 1837–1901.
– Шестьдесят четыре!
– Когда родился Стивенсон, она тринадцать лет как царствовала, а умер он за семь лет до
нее. Вот тебе сейчас пятнадцать – она восходит на трон, а к концу ее царствования тебе
семьдесят девять. (Притом что в те времена средняя продолжительность жизни была лет
тридцать.) И королева она была не сказать чтоб веселая.
– Вот почему Хайд родился из кошмара!
Реплику подает Сицилийская вдова. «Берлингтон» ошарашен:
– Ты-то откуда знаешь?
Вдова загадочно:
– Есть откуда…
И со скромной улыбкой:
– Я тебе больше могу сказать: это был веселый кошмар. Когда Стивенсон проснулся, он
заперся в кабинете и за два дня написал первый вариант книжки. Жена его заставила все это
сразу сжечь, уж больно классно он себя чувствовал в шкуре Хайда – грабить, насиловать,
мочить кого ни попадя! Толстуха-королева этого бы не одобрила. Тогда он придумал Джекила

Единственное условие этого примирения с чтением: ничего не требовать взамен. Совсем
ничего. Не выстраивать вокруг книги никакой стены предварительных сведений. Не задавать ни
единого вопроса. Ни малейшего задания. Не добавлять ни слова к словам прочитанных страниц.
Никаких оценок, никаких объяснений лексики, никаких анализов текста, никаких
биографических данных… Настрого запретить себе «говорить вокруг да около».
Чтение – подарок.
Читать и ждать.
Любознательность не вынуждают, ее пробуждают.
Читать, читать и довериться глазам, которые открываются, лицам, которые веселеют и
проясняются, вопросу, который вот-вот сорвется и повлечет за собой следующий.
Если педагог во мне шокирован тем, что произведение «представлено вне контекста»,
убедить упомянутого педагога, что единственный контекст, с которым на данный момент надо
считаться, – контекст вот этого класса.
Этот класс не конечный пункт, куда ведут дороги знания: он должен быть их отправной
точкой.
Сейчас я читаю романы слушателям, которые думают, что не любят читать . Ничего
путного им не преподать, пока я не развею эту иллюзию, не сделаю свое дело посредника.
Раз примирившись с книгами, эти подростки сами, без принуждения, пройдут путем,
который ведет от романа к его автору и от автора – к его эпохе, от прочитанной истории к ее
многогранному смыслу.

о пользе файяровского издания:
Кроме навязчивого страха не понять, есть еще одна фобия, которую надо преодолеть,
чтобы вернуть школьному народцу вкус к чтению, – боязнь нескончаемости.
Время, которое уйдет на чтение книги, видится им угрожающей бесконечностью!
Когда учитель достал из своего портфеля «Парфюмера», они были в шоке, увидев перед
собой айсберг! (Заметим, что учитель выбрал – и намеренно – файяровское издание: крупный
шрифт, большие поля, много воздуха на страницах – книга, на взгляд этих противников чтения,
огромная и сулящая бесконечную пытку.)
И вот он принимается читать, и они видят, как айсберг тает буквально на глазах!
Время уже больше не время, минуты летят секундами, и сорок страниц прочитано, и час
прошел как не бывало.
Скорость учителя – сорок страниц в час.
Значит, за десять часов 400 страниц. При пяти часах языка и литературы в неделю за
триместр он может прочесть 2400 страниц! 7200 за учебный год! Семь романов по тысяче страниц! Всего за каких-то пять часов в неделю!
Потрясающее открытие, которое меняет все! Книга, если разобраться, читается быстро:
один-единственный час чтения в день, и за неделю я управлюсь с романом в 280 страниц! Я
могу прочесть его и за три дня, если положу на чтение по два часа с небольшим! 280 страниц за
три дня! Считай, 560 за шесть будних дней. Когда книжка действительно «супер» –
««Унесенные ветром» правда супер, месье!» – и в воскресенье прихватишь четыре часа
сверхурочно (почему бы и нет, по воскресеньям спальный район Заклепок-и-казаков
беспробудно дрыхнет, а «Берлингтона» родители увозят за город, где скука смертная), вот у нас
и еще 160 страниц: итого 720!
Или 540, если скорость у меня – тридцать в час, тоже вполне приемлемый результат.
Или 360, если я двигаюсь прогулочным шагом со скоростью двадцать в час.
– У меня триста шестьдесят в неделю! А у тебя?
Считайте страницы, ребятки, считайте… Писатели тоже считают. Видели бы вы их, когда
они доходят до страницы 100! Сотая страница для писателя – мыс Горн!
На сотой странице он распивает сам с собой невидимую бутылочку, отплясывает
скромную джигу, встряхивается, как рабочая лошадь, и – н-но! – ныряет обратно в
чернильницу, чтобы приняться за страницу 101. (Рабочая лошадь, ныряющая в чернильницу…
Мощный образ!)
Считайте, считайте страницы… Сначала дивишься и радуешься количеству прочитанных
страниц, а потом… потом пугаешься, как мало их осталось до конца. Всего пятьдесят страниц!
Вот увидите… Нет ничего сладостнее этой грусти: «Война и мир», два толстенных тома… и
всего-то пятьдесят страниц осталось.
Растягиваешь их, растягиваешь, но ничего не поделаешь…
Наташа выходит за Пьера Безухова – и конец.

голос учителя, конечно, помог примирению, он избавил их от усилий
расшифровки, четко обрисовал ситуации, расставил декорации, облек плотью персонажей,
выделил темы, оттенил нюансы, выполняя, насколько возможно, свою функцию
фотографического проявителя.
Но очень скоро голос учителя становится помехой: одно удовольствие мешает другому,
более утонченному.
– Когда вы нам читаете, месье, это, конечно, помогает, но потом я люблю побыть один на
один с книгой…
Потому что голос учителя – история, доставшаяся даром, – помирил меня с
письменностью и тем самым вернул мне вкус к моему тайному и безмолвному голосу
алхимика, того самого, который каких-то десять лет назад был зачарован тем, что «мама» на
бумаге – это самая настоящая живая мама.
Истинная радость от чтения и состоит в открытии этой необычайной личной связи: автор
и я… Одиночество написанного взывает о воскрешении текста моим собственным немым
одиноким голосом.
Учитель тут не более чем сваха. Настало время ему тихонечко, на цыпочках удалиться.

Да. Наслаждение сюжетом дополняется обаянием стиля. Перевернув последнюю
страницу, мы не остаемся в одиночестве – с нами эхо голоса. Голос Зюскинда – даже через
двойной фильтр перевода и учительского голоса – совсем не похож на голос Маркеса – «с
первых слов заметно!» – или Кальвино. И возникает удивительное ощущение: штамп говорит
со всеми однаково, а Зюскинд, Маркес, Кальвино, говоря каждый своим языком, обращаются
именно ко мне, рассказывают свою историю только мне и никому другому – мне, Сицилийской
вдове, мне, Безлошадному байкеру, мне, Заклепкам-и-казакам, мне, «Берлингтону», и я уже не
путаю их голоса и выбираю тот, что мне больше нравится.

Между тем никакого чуда не произошло. И заслуга учителя тут невелика. Просто радость
чтения была совсем близко, задавленная у этих ребят давним, глубоко угнездившимся страхом:
они боялись, что не поймут.
Они забыли, что такое книга, что она может дать. Забыли, что любой роман – это прежде
всего рассказанная история . Не знали, что роман должен читаться как роман: утолить в первую
очередь нашу жажду интересных историй.
Утоляя эту жажду, мы давно уже обратились к голубому экрану, который работает
бесперебойно, как конвейер, нанизывая мультфильмы, сериалы и триллеры в нескончаемое
ожерелье из взаимозаменяемых штампов, выдавая нам ежедневный паек фантазий. Мы
забиваем ими голову, примерно так же, как набивают суррогатами брюхо: есть сытость, но нет
питательности. Ничего не задерживается. После так же пусто, как до.

Они вышли из возраста свинки и ветрянки и подцепляют теперь моды.
А высоченные-то какие – во всяком случае, большинство! – спокойно могли бы хлебать
суп с головы учителя! А парни до чего дюжие! А девочки-то какие фигуристые!
Учителю кажется, что сам он в их возрасте был не таким оформившимся… помельче,
похилее… послевоенный заморыш… на консервированном молоке плана Маршалла… он,
учитель, переживал тогда период восстановления, как и вся Европа…
А они – воплощение результата.
Это цветущее здоровье, это соответствие моде создают впечатление взрослости, от
которой впору и оробеть. Их прически, наряды, плееры, калькуляторы, манера общаться,
самоуверенность наводят на мысль, что они, возможно, куда лучше «приспособлены» к
современности, чем учитель. Больше о ней знают…
Что же они знают?
В том-то и загадка.
Нет ничего загадочнее, чем видимость взрослости

А мы, начитанные и утверждающие, что пропагандируем любовь к чтению, – мы слишком
часто предпочитаем самим себе комментаторов, толкователей, аналитиков, биографов,
интерпретаторов текста, который, набожно засвидетельствовав его величие, делаем немым.
Заточенное в крепость нашей эрудиции, слово книги уступает место нашему слову. Вместо того
чтобы позволить мыслям текста говорить нашими устами, мы предпочитаем собственные мысли и сами говорим о тексте. Мы – не посланцы книги, мы присяжные стражи книжного
храма и славим его чудеса словами, которые замыкают вход в него: «Надо читать! Надо
читать!»
40
Надо читать : в этом призыве подросток улавливает нарушение логики. Какие бы
блистательные доводы мы ни приводили… нарушение логики и ничего больше.
Те из наших учеников, кто открыл книгу без нашей помощи, будут и дальше читать, как
читали. Наши самые яркие объяснения, как маяки, помогут самым любознательным из них
ориентироваться в океане чтения.
Из тех, кто «не читает», самые сообразительные научатся, как мы, говорить вокруг да
около : поднатореют в инфляционном искусстве комментирования (читаем десять строк,
размазываем на десять страниц), в технике конспектирования (проглядываем четыреста
страниц, сводим к пяти), в умненьком выуживании цитат из «кратких изложений» (брикетов
замороженной культуры, которые продаются в каждом уважающем себя магазине); они
научатся орудовать скальпелем построчного анализа и станут специалистами в хитроумном
манипулировании «избранными отрывками», которое обеспечит им сначала степень бакалавра,
потом лиценциата, а затем и место на кафедре… но не обязательно любовь к чтению.
Остаются прочие ученики.
Те, кто не читает, кого очень рано запугали требования всюду искать смысл.
Те, кто считает, что они глупые…
Что книги не для них…
Что их вопросы так и останутся без ответов…
А скоро не остается и вопросов.

Он говорил с нами обо всем, читал нам все, потому что не предполагал, что у нас в
голове библиотека . Никаких иллюзий. Он принимал нас за тех, кем мы были, – за девственно
невежественных юных бакалавров, которые заслуживают знаний. И никаких там культурных
наследий, никаких невероятных надмирных тайн; у него тексты не с неба падали, он подбирал их с земли и давал нам читать. Все было здесь, вокруг нас, все шумело жизнью. Помню, как мы
увяли было в первый момент, когда он взялся за классиков – за тех, про кого учителя нам,
между прочим, уже рассказывали, кого мы – редкий случай – воображали, что знаем: Лафонтен,
Мольер… За какой-то час они лишились своего статута школьных идолов и стали для нас
чем-то личным и таинственным – иначе говоря, необходимым. Перрос воскрешал авторов.
Встань и иди: от Аполлинера до Золя, от Брехта до Уайльда, все они заявлялись вдруг к нам в
класс, совсем живые, словно только что из «Мишу» – такое было кафе напротив. Кафе, где он
иногда давал нам второй раунд