Чтение не дает человеку исчерпывающего
объяснения его судьбы, но сплетает прочную сеть соприкосновений между ним и жизнью.
Несущественных, тайных соприкосновений, которые провозглашают парадоксальное счастье
бытия, раскрывая трагическую нелепость жизни. Так что основания читать у нас такие же
странные, как и основания жить. И никто не уполномочен требовать у нас отчета в таком
личном деле.
Те немногие взрослые, которые давали мне читать, всегда уходили в тень, оставляя меня с
книгой, и не позволяли себе выспрашивать, что я там понял . Вот с ними я, естественно, говорил
о прочитанном.

И потом, если судишь
книгу про себя, нет риска, что книга станет тебя судить… потому что, когда в деле участвует
голос, книга многое говорит о своем читателе… книга говорит о нем все.
Человек, который читает вслух, раскрывается весь как есть. Если он не знает того, что
читает, речь его невежественна, он жалок, и это слышно. Если он не живет тем, что читает,
слова остаются мертвой буквой, и это чувствуется. Если он переполняет текст самим собой, от
автора ничего не остается: цирковой трюк, и все тут, и это видно. Тот, кто читает вслух, весь
как на ладони перед глазами, которые слушают.
Если он читает по-настоящему, если он опирается на знание и, не идя на поводу у своего
удовольствия, сам его направляет, если его чтение – это сопереживание как публике, так и
тексту, и автору; если он заставляет признать насущность творчества, пробуждая самую
темную и неосознанную потребность понимать, – тогда книги распахиваются настежь, и толпы
людей, считавших себя отлученными от чтения, устремляются вслед за ним в открытые врата.

Перечитывать то, что с первого раза нас оттолкнуло, перечитывать, ничего не пропуская,
перечитывать под другим углом зрения, перечитывать, проверяя свои впечатления… Да, все это
мы считаем своим правом.
Но по большей части мы перечитываем просто так, чтобы повторить удовольствие,
порадоваться встрече со знакомым, проверить, сохранилась ли прежняя близость.
«Еще про Мальчика-с-пальчик!» – говорил ребенок, которым когда-то были мы…
И взрослыми мы перечитываем из этого же самого желания: наслаждаться постоянством и
находить в нем каждый раз новое очарование.

Однако среди причин, побуждающих нас прекратить чтение, одна заслуживает того, чтоб
на ней задержаться: смутное чувство поражения. Вот я открываю книгу, читаю – и скоро
чувствую, что столкнулся с чем-то, что сильнее меня . Я собираю в кучку нейроны, я борюсь с
текстом, но без толку, я могу сколько угодно чувствовать и понимать, что эта вещь
заслуживает, чтоб ее прочли, а вот не врубаюсь, и все – чую что-то «чужое», что мне не дается.
И бросаю.
Или, вернее, откладываю. Убираю книгу на полку с неопределенным намерением
когда-нибудь к ней вернуться. «Петербург» Андрея Белого, Джойс со своим «Улиссом», «У
подножия вулкана» Малькольма Лаури дожидались меня не один год. Есть такие, что и по сей
день ждут, а какие-то из них я, возможно, никогда снова не открою. Это не трагедия, просто так
сложилось. Понятие «зрелости» в области чтения – штука странная. Вплоть до какого-то
возраста какие-то книги нам не по зубам. Но в отличие от хороших вин хорошие книги не
стареют. Они ждут нас на полках, а стареем мы. Когда нам кажется, что мы до них «дозрели»,
мы беремся за них снова. И тогда одно из двух: или встреча происходит, или мы снова терпим
фиаско. Может быть, мы будем делать еще попытки, может быть, нет. Но уж точно не вина
Томаса Манна, что я так до сих пор и не добрался до вершины его «Волшебной горы».
Великий роман, который нам сопротивляется, не обязательно более трудный, чем
какой-нибудь другой… Просто между ним, при всем его величии, и нами, при всей способности
его «понять», на которую мы претендуем, не происходит некая химическая реакция.

мы вдруг попадем в такт с романом Борхеса, который до сих пор не подпускал
нас к себе, но роман Музиля так и останется для нас чужим…
Тогда выбор за нами: мы можем думать, что сами виноваты , что чего-то у нас в мозгах не
хватает, что есть в нас какая-то неизживаемая тупость, а можем искать причину в очень
спорной области вкуса и постараться определить свой.
Благоразумнее всего рекомендовать детям второй вариант.
Тем более что он может доставить им изысканное удовольствие: перечитывать,
наконец-то понимая, почему книга им не нравится. И еще одно удовольствие,
невзыскательное: – спокойно выслушивать дежурные вопли педанта от литературы:
– Да как же можно не любить Стенда-а-а-а-а-аля?!
Можно.

Каморка надзирателя, где теплился ночник, была совсем рядом, но что с того, в любви
всегда рискуешь всем. Я до сих пор ощущаю в руках толщину и тяжесть этих томов. Издание
было карманное, с хорошенькой Одри Хепберн, на которую Мел Феррер устремлял княжеский
взгляд из-под тяжелых век влюбленного хищника. Я перескочил добрых три четверти книги,
поскольку интересовали меня только сердечные дела Наташи. Мне все-таки стало жалко
Анатоля, когда ему ампутировали ногу; я проклинал этого упертого князя Андрея, когда он
остался стоять перед гранатой во время Бородинской битвы… («Да ложись же ты, ложись,
сейчас как рванет, что ж ты с ней делаешь, она ведь тебя любит!») Я читал про любовь и про
сражения и перескакивал все, что про политику и стратегию… Теории Клаузевица мне были не
по зубам – ну и ладно, я перескакивал теории Клаузевица… Я следовал за Пьером Безуховым и
его женой Элен в их семейных неурядицах (Элен была «противная», мне она правда казалась
противной) и предоставлял Толстому рассуждать в одиночестве, когда речь шла о крестьянских
проблемах вечной России…
Я перескакивал, да.
И всем детям следовало бы поступать так же.
Пользуясь этой уловкой, они могут как угодно рано позволить себе наслаждаться почти
всеми сокровищами, которые им якобы не по возрасту.
Если им хочется читать «Моби Дика», но трудно пробиться через мелвилловские
Даниэль Пеннак: «Как роман» 42
описания техники китобойного промысла, пусть не бросают читать, а перескакивают, пусть
перескакивают целые страницы и, не беспокоясь обо всем остальном, следуют за Ахавом, как
он следует за своим белым смыслом жизни и смерти! Если они хотят познакомиться с Иваном,
Дмитрием и Алешей Карамазовыми и с их немыслимым отцом, пусть берут и читают «Братьев
Карамазовых», эта книга для них, даже если им придется перескакивать беседы старца Зосимы
и легенду о Великом Инквизиторе.
Если они не будут сами для себя решать, что им по возрасту, а что нет, и сами выбирать,
какие страницы перескакивать, их подстерегает серьезная опасность: за них это сделают
другие. Вооружатся огромными ножницами идиотизма и вырежут все, что сочтут слишком
«трудным» для детей. Результаты ужасающие: «Моби Дик» или «Отверженные», сведенные к
изложению в 150 страниц, изувеченные, выхолощенные, скукоженные, засушенные,
переписанные для детей дистрофическим языком, который принято считать единственно для
них понятным! Примерно как если бы я вздумал перерисовать «Гернику» на том основании, что
у Пикассо слишком много линий для двенадцати– или тринадцатилетнего глаза.