Достучаться до небес ( 愛してる)
У Эдгара По, ворон, на вопрос, встретит гг свою любимую хотя бы в раю, каркает: никогда (nevermore..). У Мисимы, вместо ворона — алый закат над морем: крик света — никогда.. А у нас, в России.. я спросил у ясеня, где моя любимая, встречусь ли я с ней хотя бы в раю? На самом деле, я спросил у тополя в московском парке (у меня мало друзей и поэтому я часто разговариваю с деревьями). И.. что удивительно, тополь робко, чеширски чирикнул, а потом и каркнул, а потом ласково зашелестел.
И что это значит, милый тополь? Я посмотрел на верхушку тополя, нежно пламеневшего светом заката, словно тополь был тайно влюблён в клён, что рос рядом, и стали видны его мысли о клёне, или тополь был в депрессии и в его душе сбылась осень, раньше времени: когда мы в депрессии, мы - путешественники во времени, это старая истина. Причём — трезвые. Мысленно спросил у Мисимы: милый.. вот вам в Японии хорошо. Спросишь у ворона — ворон и ответит, спросишь у заката, закат тебе ответит и быть может поцелует робко твой лоб, или даже шею.. — смотря, какие близкие у вас отношения с закатом.
А у нас в России как? Спросишь тополь.. а он чирикает, или мяукает даже, или каркает. Без 100 гр. не разберёшься. И ты ведь точно знаешь, что не пил сегодня вечером, просто безумно тосковал о самой прекрасной женщине, с которой ты больше не вместе: московский ангел.. И ты не сразу понимаешь в депрессии, что это не тополь чирикал и каркал, а просто в листве были воробьи и ворона (ну, и кот, бог знает зачем туда забравшийся). Но сердце разбитое не обманешь: чирикал и каркал — тополь: невермор. Неверморный русский тополь. Хочешь выпьем, родной? Не бойся, если что, менты заберут меня, а тебя не смогут, может попытаются, но не смогут. Вот бы так и в любви.. Дай я тебя поцелую, хороший мой. И всё то ты понимаешь.. и так внимательно слушаешь и шелестишь.
Смуглый ангел.. когда я читаю Мисиму, я думаю о тебе. Ты наверно думаешь, что это нежный комплимент? Было бы хуже.. если бы я смотрел на портрет Мисимы, и думал о тебе.
Я думаю о тебе и когда читаю Достоевского и Бальзака и Набокова и Платонова и… рекламные вывески, написанные неоновым светом далёких звёзд: японский ресторан - vi-zu-mi. И когда пью чай и читаю состав клубничного печенья на французском. Но в этот раз, я слишком сильно думал о тебе, читая Мисиму.
Дошло до слёз в горле. И так невыносимо стало от этого, что я не вижу слёзы в горле, словно от меня скрыли печаль о тебе, неземной, мои мысли о тебе.. Я взял и побрызгал шею белым вином. Пьяные капельки слёз на шее. Я мог коснуться моих мыслей о тебе, на шее. Помнишь, как я любил целовать пот на твоей милой шее? Она пьянила больше и слаще французского вина. Как и ты.. Хорошо было мириться вот так. Молчим, смотрим друг на друга, как два лунатика-енота на крыше, по твоей смуглой шее течёт капелька пота, словно нимфа, сверкающая мысль обо мне, и я её нежно ловлю, то на груди твоей, то возле подмышечки, такой же изящной и нежной, как рисунки японского художника 12 века - Сэссю, или ловил капельку пота — на спине: вместо крыльев — мои губы на твоих плечах. Мои губы — стигматы прорезающихся крыльев.. Мои губы — алый отсвет солнца. Твоя спина и грудь — тихие волны моря: прирученного.. пригубленного. Солнце и море венчались на твоём милом теле.
Любимая, я не могу привыкнуть к этой мысли.. она страшнее смерти: мы никогда с тобой больше не встретимся. Ни в этой жизни, ни в Иной. Пройдут года, века, как перелётные птицы, отправятся к звёздам, трава вырастет на месте наших свиданий и могилах, новое солнце взойдёт и море, словно нежный призрак влюблённого, века спустя, будет приходить на берег пляжа, где ты лежала и думала обо мне и волны будут ласкать песок на котором ты лежала, века, века, века..
И ты окажешься в раю, и будешь прекрасным ангелом, с крыльями лиловыми, похожими на твою пижамку, и ты будешь идти с любимым своим по травке и цветам рая, и не узнаешь… что травка — это я, что я целую твои милые ноги, и море в раю будет целовать смуглые ножки твои, и ты снова не узнаешь меня… и когда твой любимый, говоря тебе о красоте закатного солнца и моря, обнимет тебя и нежно поцелует в плечо, в тот же миг, луч закатного солнца прильнёт к месту поцелуя и блаженно помедлит, и солнце зайдёт, а след поцелуя ещё долго будет тихо светится, как нимб поцелуя, и ты снова не узнаешь меня в луче закатного солнца… потому что таких как я — не пускают в рай: рай, как и любое капиталистическое общество — для избранных аристократов духа, как и счастливая любовь на земле.
И всё же, я тайно проникну в рай.. что бы поцеловать твои милые ножки — хотя бы травой, морем вечернем… Мы не увидимся с тобой никогда, любимая! Понимаешь ли ты это?? Легче сто раз вынести смерть в разных воплощениях, чем одну мысль: я утратил тебя навсегда...
У меня есть маленький бзик. Я боюсь умереть.. Не улыбайся. Это и правда, необычный бзик. Мисиме бы он понравился, есть в нём что-то японское. Смерти самой по себе, я не боюсь. Я несколько раз умирал. Это как убежать в школе с уроков, и заглядывать к любимой девочке в класс по литературе, в окошко, робким призраком, с непоседливым, карим хохолком на макушке. А потом бродить по пустой школе, так похожей на тихий и загрустивший рай, и прятаться от учителей, словно от ангелов. Нет, я боюсь умереть… читая или смотря что-то некрасивое, пошлое.. человеческое. Иногда мысленно обращаюсь к людям (мысленно — я на крыше своего дома, в своей лиловой пижамке, говорю это, людям) — вы никогда не думали о том, с какой книгой на ночном столике вы умрёте? Это будет Достоевский, Мисима, Платонов, Тургенев, Остин… или какая то современная чепуха?
Какая последняя мысль сверкнёт в вашем сердце, навстречу богу — что то великое, чистое, о звездах и закате над морем, или что-то пошлое и серое, как тина в море после шторма? Это ведь повлияет на загробное блуждание души. А разве тут, на земле, не загробное блуждание души? Почему мы так часто позволяем душе соприкасаться с ничтожным, серым, мерзким, что уродует душу и любовь? Что лишает нас неба в груди — уже тут, на земле? Я и про мораль и про сомнения и страхи и эго, обиды... Может поэтому я уже давно не читаю плохие книги. Может поэтому я давно уже не общаюсь с людьми, и мои друзья — это уже давно умершие — Мисима, Платонов, Цветаева, Дадзай, Перси Шелли: они не предадут и не сделают больно, не коснуться души — серостью и пошлостью, к которым так привыкает человек, и сам становится серым и пошлым.
Мои друзья — травка в ночном поле, закат над Москвой, магаданское море и Пушкин. Кстати, хорошая была бы эпитафия. И никто бы не догадался, что Травка — нежное прозвище моей любимой. Мне было сладостно сознавать, читая этот небольшой рассказ Мисимы, что если я вдруг умру — я умру в объятиях прекрасного, почти что в объятиях смуглого ангела. Я близок к раю как никогда.. как и при объятиях смуглого ангела. Я — почти бессмертный, с томиком Мисимы в руках! И что не менее удивительно, я — восхитительно трезв! (мысленно говорю это ночью, в лиловой пижамке смуглого ангела, на крыше, в рупор).
Я чувствую себя бессмертным, читая Мисиму, слушая Дебюсси, смотря фильм Тарковского, или.. смотря тайно, в ночном парке под фонарём — на носик смуглого ангела, на фото, словно у меня свидание ночью, с самым прекрасным в мире носиком. Это удивительно: я чувствую себя бессмертным.. когда смотрю на носик смуглого ангела на фото! Смуглый ангел, знаешь ли ты, что твой дивный носик - равен красоте строчек Мисимы, мелодии Дебюсси, и иконописным кадрам Тарковского? Смуглый ангел.. ты понимаешь, чтобы подавить или скрыть в себе Такую любовь, я должен как бы смириться с гибелью бога в себе, с закатом Неба, в своей груди?
Так о чём же этот удивительный рассказ Мисимы? О любви.. Почти. Рассказ притча, рассказ жизнь. Рассказ — боль. На высокую гору, возвышающуюся над монастырём, взбираются два человека: седой старик и мальчик. Мальчик — глухонемой. Над мальчиком смеются дети, он — другой. Для людей это нормально — смеяться над красотой и душой, если они — чуточку немы, если красота говорит не на языке морали, или людей, а на языке — красоты. Для людей это чудовищно несправедливо, что красота должна говорить не на Их языке, а на своём!
Я знаю много людей, простых и подраненных жизнью, чья судьба была словно бы нема: они были простые работяги: кто конюх, кто слесарь, кто машинист… Но душа, чуткость души и нежность в них, были так беспредельны, что возвышались до уровня чистой Поэзии, и эта поэзия была в 1000 раз более настоящей, чем тот эстетический и холодный аутизм, который в миру называется почему-то — поэзией: складывание кубиков стихов, рифм, образов, которыми почему-то так принято гордиться.
Я видел, как некоторые люди «искусства», писатели… и особенно, их поклонники, свысока глядели на таких вот простых людей, в чьей груди полыхало небо и море. Безумцы.. они не знали, что одна ночь с такими людьми где-то в ночном поле, у костра — ценится на небе больше, чем вся серая чепуха их стихов и изданных ими книжек, которые лишь переводят и мучают лес. Это не писатели и поэты — а дровосеки-маньяки, насилующие деревья. Кто-то мне скажет, с грустной улыбкой: Саша… не очень то заманчивое предложение, провести ночь, у костра, со слесарем Валерой. Мне страшно. И мне страшно, провести ночь с Валерой. А что делать? Кто сказал, что быть поэтом легко и легко соприкасаться с прекрасным и чистой поэзией?
Старик и ребёнок глухонемой, часто поднимаются на вершину скалы. Особенно роскошный вид открывается с неё на море и закат, в конце августа. Все мы знаем, что август похож на Нарнию времён года. В нём словно бы мерцает попытка четвёртого измерения, пятого времени года, шестого чувства.. В такое время чудесно мириться или влюбляться. Мне нравится, смуглый ангел, что у тебя день рождения — в августе.. Ты родилась — в Нарнии. У седого старика, монаха в храме Дзен, странное имя — Ан-Ри. У него голубые глаза.. Это вечная, как жизнь, история, не менее пронзительная, чем концовка фильма Достучаться до небес: старик и ребёнок сидят на вершине горы, в высокой травке, и смотрят на море.. и на закат.
Старик решается рассказать ребёнку, свою душу. Боль своей жизни. Он рассказывает… на французском, но глухонемой ребёнок не понимает ни слова, ни смысла. Если бы старик рассказывал на русском или на языке жителей Сириуса, о тайнах вселенной и Бога, он бы точно так же ничего не понял, но.. просто бы ласково смотрел на лучистые глаза старика, на прекрасный закат, на волнение моря, словно они говорят за нас, и мы просто разучились их слушать. Изумительный символ: старик рассказывает свою душу — глухонемому ребёнку. Словно ангелу.. глухонемому исповедуется.
Как и мы порой в любви: рассказываем свою душу, жизнь.. боль, а нас не слышат. А нужно ли нам это? Если сама жизнь быть может — глухонемая? Может и сам бог — глухонемой инвалид, общающийся с нами жестами красоты и боли? В какой момент человек понимает, что договориться о чём-то Вечном, в мире слов — это безумие и ущербность? Зачем говорить с любимым о боли или о любви? Словами говорить о словах? Что за бред? Лучше просто привезти его в осенний вечерний лес и просто молчать и смотреть как облетает листва, как стонет ветер в глубине тёмного леса. И вот, девушка поворачивается к парню и говорит: прости.. я не знала. И обнимает его нежно. Когда мы уже научимся общаться — красотой, как ангелы, а не словами, как неандертальцы?
Начинается история японского монаха Анри. Он когда то жил во Франции. Он бы чудесным голубоглазым мальчиком-пастухом, в 1212 г. Однажды, на горе, к нему в сиянии явился Христос и возвестил ему чудесную тайну: он — избранный. Он должен собрать детей и поехать в Марсель, и там, помолившись у моря, его воды расступятся, как когда-то перед Моисеем, и дети пойдут по дну моря к Святой земле. Это было время крестовых походов, и утрата святой земли — Крестоносцами, вновь. Многие женщины ходили в трауре. Как догадывается проницательный читатель, Мисима обыгрывает тут реальные события, так называемый Крестовый поход детей.
В реальности, всё кончилось ужасно: тысячи детей, словно ангелы, бросили свои игры и родителей, или одиноких матерей, ибо их отцы сложили свои головы на святой земле, сражаясь за сытых и жирных Пап. Этих детей, мечтающих о святой земле, думающих, что их ведёт Христос.. погрузили на корабли, и… продали в рабство. Девочек сделали проститутками. Вот такой Рай Христов им открылся. Есть в этом мрачное переплетение с легендой о Крысолове, когда за грехи взрослых, Крысолов выманил детей из города и заманил их.. в озеро, утопив. Марина Цветаева написала на эту тему чудесную поэму — Крысолов.
Но у Мисимы это обыграно иначе. Да, и там детей продали в рабство, и нашего маленького Анри, продали в Египет, а потом в Индию, где его и подобрал японский странствующий монах, основавший новую Церковь в Японии. По сути, мы видим экзистенциальнейший мотив утраты ребёнком и душой — своей Родины. Я не только про Францию говорю. Про Святую землю. Больше того — про саму Веру, — утрата Христа. Ибо он обещал, что дети спасут Святую землю от захватчиков-турок, и… словно бы Христос — обманул.
Или в этом лживом мире, даже слова Христа — ложь? Тогда зачем нужен такой мир, где даже Христос — лжёт? где бог и правда и любовь — молчат, как тот самый глухонемой ребёнок, перед которым старик открывает свою душу и боль всей жизни? Может в этом вечная истина этого безумного и лживого мира? Жизнь, словно демон, искажает наши сердца и судьбы и чувства и надежды, мечты — словно пространство и время, вокруг массивных чёрных дыр. Тот факт, что мы не можем быть вместе с любимым человеком, это не просто каприз жизни, или онегинский бред — «она другому отдана». Это — смерть и ложь бога, жизни, о нас. Бог — солгавший ребёнку и любви — это умерший бог, умирающий в муках — бог. Вот что страшно. Бог, обещавший двум влюблённым — Святую землю, счастье.. Бог, соединивший их души на небесах и… по живому, как мясник, разрезавший их судьбы и сны и души — это мёртвый и предавший себя бог.
В этом смысле, рассказ Мисимы — удивителен тем, что в нём, сливается самый мрачный атеизм, и… самое нежное Христианство, и язычество. Словно три волхва. Рождается что-то новое.. новая религия — Любви. Что интересно, монах Анри говорит: для меня было естественным, встретить на горе, Христа в сиянии. Но было безумием.. бредом, что море в Марселе, не расступилось перед детьми. Словно их заманил туда — Дьявол, а не Бог.
Это равнодушие моря, к трагедии детей, к трагедии правды и Любви — потрясает. Это море вечернее, перед которым молятся дети на коленях, стало символом космоса самой жизни, которой плевать и на детей и на бога и на Любовь. Словно это море — более древний бог, чем Христос и чем все земные божества. Это не море, а космическая бездна, с которой на земле так часто сталкиваются влюблённые: эта бездна может разверзнуться и в ожидании полночного письма, и в прохладной ряби простыни, на пустой половине постели рядом с вами, в вечернем шелесте августовской листвы, так похожей на грустный прибой в Акапулько. Является ли изменой Христу.. что Анри поменял веру и стал служителем другой веры? Анри, переводится как — хранитель дома.
Ему ничто не мешает молиться Христу, он — уже один, и с ним лишь его глухонемой.. ангел. И всё же он не молится Христу… который словно предал его. И всё же.. он всё чаще и чаще поднимается с ребёнком, на вершину горы. Словно.. у него там свидание — с Христом. Но на самом деле, это свидание — со своим прошлым. Со своими разбитыми надеждами. Свидание с морем и закатом над бескрайними, как космос — водами.
Это похоже на самый трагичный апокриф сказки Алые паруса.. Не так ли и мы, в любви, лежим ночью в постели со своим любимым человеком… а наши мысли, словно бы забираются на гору Сна, к тому, кого мы любим на самом деле, но с кем не можем быть вместе? И что с того.. что во сне, этот человек нежно перевоплотился в смешного енота, или в слесаря Валеру в ночном лесу у костра? Смуглый ангел… не так ли и я лежу в ночной и одинокой постели, словно бы находящейся на вершине Фудзи, и в руках я сжимаю твой лиловый носочек, как святыню со Святой земли?
Не так ли и мы… ночью, в постели, словно Роуз из фильма Титаник, на осколке двери посреди ночного океана, лежим, прижав колени к груди и вспоминаем о любимом?
Как смириться с тем… что в мире больше нет ни любви, ни бога, да и нас, в общем-то — нет, и мира - больше нет, но есть лишь бескрайнее море и закат, пламенеющий как наше разбитое сердце?
Может это и есть — одинокий храм на скале, под названием — Любовь?
60 понравилось
