Цитаты из книги Накипь

Доктор нападал на женщин: из одних нелепое воспитание делает кукол, оно либо растлевает их, либо отнимает остатки ума; у других наследственный невроз извращает все чувства и страсти; и все они доходят до падения, нечистоплотного, глупого падения, не испытывая при этом никакого желания, никакого удовольствия.

Несмотря на противоположность взглядов, они сходились иногда во мнении относительно слабостей рода человеческого. Оба были посвящены в одни и те же тайны: если дамы исповедовались священнику, то доктор в течение 30 лет помогал при родах матерям и лечил дочерей.

— Я только служанка, но я порядочная! Ни одна из ваших распутных дамочек в вашем мерзком доме не стоит моего мизинца! Конечно, я уйду, меня тошнит от всех вас!

— Ты никогда не любила меня! Он зарыдал; он горевал о погибшей поэзии, о голубом цветке, который ему так и не удалось сорвать.

- Вы молоды, и если женщины идут вам навстречу, пусть пеняют на себя, не так ли? А раз уж замужние женщины сами не могут себя уберечь, их должны оберегать мужья.

- Прислушивайтесь только к голосу своего сердца, оно вам все подскажет.

- Ведь они сейчас чертовски боятся епископов! Когда меня за спиной епископ, я могу снести и заново построить Собор Парижской богоматери и чихать при этом на правительство!

— Что ж, у хорошего барина и дворня хороша. Если хозяева подают пример, лакеи вполне могут предаваться дурным наклонностям. Нет, положительно во Франции все идет к чертям!

(...). От этого потока слов так и веяло преклонением перед деньгами, бешеной жаждой их, подлинным культом денег; Берта научилась почитать их, когда жила в своей семье, видя, до каких низостей доходят, чтобы только создать видимость богатства.

И она величественно удалилась в спальню — гигантская Церера с необъятным бюстом, вся задрапированная в белое.

Вслед за волнениями, вызванными скоропостижной смертью старика Вабра (...), Лестница — этот буржуазный храм — вновь обрела свою благоговейную сосредоточенность; из-за постоянно запертых дверей красного дерева, охранявших добропорядочность жильцов, не доносилось ни звука.

Были люди, которые собственными ушами слышали слова, напоследок брошенные родственниками друг другу в дверях и нарушившие буржуазную благопристойность лестницы.

И позеленевшие от злости наследники узнали (...) о скрытом пороке папаши, его неудержимой страсти к биржевой игре, диком, исступленном влечении к спекуляции, которое он маскировал невинной манией — своим великим статистическим трудом. Эта страсть поглотила все.

— Оставь, пожалуйста! Ты сама знаешь, что ради денег идут на все!

Необходимо, чтобы архитектор, которому поручена реставрация Голгофы, пользовался уважением порядочных людей.

Никогда не следует действовать очертя голову.

Вот оно, настоящее слово, — у него нет такта, потому что бывают обстоятельства, когда человек должен найти в себе силу воли, чтобы обуздать свои страсти.

Аббата Модюи (...) напустил на себя еще более благостный и умильный вид, чем обычно, как бы стараясь не замечать тайных слабостей своей паствы. Еще одна внезапно открывшаяся кровоточащая язва, на которую ему следует набросить покров религии!

Проникнувшись сперва уважением провинциала к внушительному виду богатой парадной лестницы, он (Октав) теперь испытывал безграничное презрение ко всему, что, как он смутно догадывался, таилось за высокими дверьми красного дерева.

Он (аббат Модюи) снова превратился в светского человека, требующего одной только внешней благопристойности от своих духовных дочерей, которые, ускользая из-под его влияния, способны были своим поведением подорвать самую веру в бога.