Германт

Серый день, падавший как мелкий дождь, безостановочно ткал прозрачные сетки, которые как будто серебрили разряженных по-воскресному гуляющих.

Мы чувствуем в одном мире, но мыслим и даём названия в другом; мы можем установить соответствие между обоими мирами, но бессильны заполнить расстояние между ними.

Я впал в уныние тем более глубокое, что хотя предмет моего упорного и неугомонного желания уже не существовал, зато по-прежнему существовало моё расположение к постоянной мечтательности, которая меняла свой характер из года в год, но неизменно приводила меня к импульсивным решениям, парализовавшим всякое чувство опасности.

Мечта моя, вынужденная действительностью покинуть безнадёжную позицию, снова окапывалась немного подальше, пока ей не приходилось отступить ещё.

Я вдыхаю воздух Комбре того года, того дня, смешанный с запахом боярышника, колеблемого ветром с площади, предвестником дождя, который то сдувал солнце, то расстилал его на красном шерстяном ковре церковного придела, покрывая этот ковёр ярким, почти розовым румянцем герани и как бы вагнеровской мягкостью ликования, придающей празднеству столько благородства.

Вместе с мнимой «чувствительностью» нервных людей увеличивается и их эгоизм; они неспособны выносить в других выставляемые на показ немощи, которым в себе самих уделяют всё больше и больше внимания.

Надеюсь, что скоро мы загдадим свою вину: вы опять к нам придёте, и больше уже не будет никакой генеалогии, - сказала мне вполголоса герцогиня; она в своём высокомерии и мысли не допускала, что для меня её  дом — что-то вроде гербария, полного старомодных цветов, и в этом его прелесть.

Ему казалось , что расстаться с любовницей будет для него меньшей пыткой , чем оставаться с ней в иные минуты. 

Каждая старая любовь герцога Германтского рано или поздно вновь отказывалась на виду : когда любовь умирала, бывшие любовницы словно переходили по наследству в салон герцогини, как прекрасные мраморные статуи...

Человек не в силах ни в чем находить удовольствие, если он занят только поисками удовольствия.
Суждения герцогини, то и дело меняясь, не щадили никого, кроме её мужа. Он единственный никогда её не любил, она угадывала в нем железный характер, равнодушие к её капризам, презрение к её красоте, жестокость, несгибаемую волю, - только под началом подобных людей невротикам живётся спокойно.

Герцогиня Германтская извлекала из таких проишествий материал для рассказов, от которых Германты смеялись до слез, и слушатели неизбежно начинали завидовать, что стульев не хватило, что хозяйка или кто-то из прислуги ляпнул глупость, что среди гостей затесался кто-то, с кем остальные не знакомы: так мы чуть ли не радуемся, что великих писателей оскорбляли мужчины или предавали женщины:ведь унижение и страдания послужили материалом для их книг, а возможно, и приумножили их гений.

Герцогиня Германтская ценила превыше всего не ум, а ту, на её взгляд, высшую, чарующую разновидность ума, возвышуюся до устной формы таланта, имя которой было остроумие.

Иногда то , что далеко, известно нам лучше, чем то , что рядом. 

Идеи - это богини, подчас они снисходят до того, чтобы явиться одинокому смертному на повороте дороги, или даже у него в комнате, пока он спит: остановившись в дверному проёме, они возглашают ему благую весть. Но когда мы вдвоём с другом, они исчезают, в скоплении народа их никто никогда не видит. И я оказался отброшен в дружбу...

иной раз мы от волнения говорим то, что думаем.

Они утверждали, что раз человек стоит за Дрейфуса, значит, он непременно еврей.

Ко всему, чем он (Сван) восторгался и от чего ему было тошно, он прилагал теперь новое мерило, дрейфусарство.