POPism

Она обиделась, побежала к окну с открытой задней рамой и стала лезть в проем. Все на нее ноль внимания. Ты просто оторвал взгляд от газеты и сказал так спокойно: «О как. Думаете, правда, прыгнет?» – и опять стал читать. В конце концов я не выдержал, подбежал к окну, открыл переднюю раму, втащил девицу обратно, а когда обернулся, все так и сидели, болтали, и я подумал: «Ух, до чего же крутой народ. Надо бы присоединиться…»

Я получал удовольствие от работы с ним, потому что он мгновенно понимал, когда я говорил, к примеру:
– Мне нужно простое, пластичное и белое.

Я не мог отделаться от мысли, что, если я до такой степени пустое место в Канаде, Пикассо уж точно обо мне ничего не слышал. А это был шаг назад, потому что к тому моменту я вроде как решил, что он должен быть наслышан обо мне.

Первым моим запрещенным фильмом была однокатушечная двухминутка, снятая в Олд Лайме о съемках «Нормальной любви» Джека Смита, – там, где они готовят торт размером с комнату и забираются на него. Вообще-то взяли ее по ошибке – полиция должна была изъять «Пламенеющие создания» Джека.

Но за камеру взялся Билли, и его серии «Фото “Фабрики”» удалось точно схватить настроение происходившего – просто забальзамировать нас в движении: дым, вечеринки, кусочки зеркал, серебро, бархатные обивки, лица, тела, ссоры, дурачества, даже энтузиазм и уныние.

Один на один с Энди просто, а когда народу много, он устраивает между людьми соревнование, чтобы посмотреть, что из этого выйдет.

Но было здорово, самое время для серебра. Оно символизировало будущее, такое космическое (у астронавтов костюмы были серебряные – Шепард, Гриссом и Гленн уже свое дело сделали, и оборудование у них было серебристое). И оно же было прошлым – серебряный экран, фото голливудских актрис в серебряных рамках.
И, наверное, в первую очередь серебро означало нарциссизм – из него делались зеркала.

Как же это здорово, что она не бережет свой голос, не сдерживается, ничего не приберегает на завтра. Они узнавали в этом себя.

Я рассказал ему о том, как встретил в Индии группу людей, устроивших на поляне праздник, потому что кто-то, кого они очень любили, только что умер, и как я тогда понял, что вещи таковы, какими ты их видишь.

Подошли к группе домов на снос. Среди них была церковь. Там в руинах можно было угадать что то вроде алтаря. Фредди побежал в открытый магазин через дорогу, купил за цент свечку, вернулся, разделся, зажег ее и танцевал там, пока свеча не догорела.

На «спидах» такое всегда случается – у тебя зуб вывалился, из дома выселили, брат прямо на твоих глазах замертво упал, но! ты, скажем, переписываешь свою записную книжку и никак не можешь отвлекаться на «всякую ерунду».

Он был одним из тех, для кого любой рад хоть что-нибудь сделать, потому что сам он о себе постоянно забывал.

Иногда мне нравится, когда скучно, а иногда – нет, зависит от настроения. Это у всех так: бывают дни, можешь часами сидеть в окно смотреть, а бывают – пару секунд на месте не усидишь.

Потому что чем больше смотришь на одинаковые вещи, тем полнее из них уходит содержание, тем лучше и чище себя ощущаешь.

В таких местах, где люди собираются и обмениваются идеями, будто всегда праздник.

Однажды я спросил, почему он так заинтересовался кино, а он ответил:
– Я никогда не мог общаться словами, нужно с рождения язык знать, чтобы писать. А в фильмах имеешь дело с образами, и я понял, что могу без помощи слов прокричать обо всем, что случилось со мной и остальными на войне.

Если обо мне не говорят «Энди Уорхол, поп художник», то говорят «Энди Уорхол, андеграундный кинематографист».

В прохладе калифорнийской ночи даже блевать как то приятно – совсем не то что в Нью Йорке.

Никогда бы не стал жить там, где нельзя проехаться на машине и встретить по пути ресторанчики для автомобилистов, гигантские трубочки мороженого, ходячие хот доги и мерцающие вывески мотелей!

Как только «зацепишь» поп, вещи уже прежними не увидишь. И как только начнешь осмыслять поп, уже никогда не увидишь Америку прежней.