Отзывы о книге Песня о себе

Невероятная поэма. Пронизанная чувством безусловной Любви, ощущением присутствия её во всём существующем. А что есть безусловная Любовь? - Бог.

Подробное описание кажется осязаемого, но от чего-то не очевидного. В каждом атоме, в каждом действии, движении, каждой жизни и каждой смерти.

И Человек, созданный по образу и подобию - есть Бог. И это совсем не от гордыни а от принятия, что божественное присутствие - везде.

Удивительное это откровение имманентности Бога и как следствие себя. Существование себя в траве, воде, в песне жнеца и ткачихи. В удовольствии акта любви и родовых муках. В гордости победителей и горестях побеждённых, беременной женщине и убийце.

Принятие смерти не как окончания жизни, а как этапа перехода от одного состояния бытия в другое, но продолжающее это бытие. Разговор о бессмертии как о само собой разумеющемся явлении. Рассказ о жизни как о постоянном существовании. Существовании Любви, Бога, Тебя - души, мысли, однажды и навсегда созданных.

Я- есть всё сущее и всё сущее - есть Я.

О_о Вот это да… Вспоминаются Сашкины «Записки начинающего наркомана»… М-дя, аффтор хорошо курнул прежде чем найти перо и бумагу. Феноменальное творение. Перефразировав Льюиса Кэрла – «Я вижу, что пишу и я пишу то, что вижу»… Цитировать можно все, в принципе. То и дело пробирает на ха-ха, то и дело одолевают мрачные думы о сорока восьми страницах, которые исписал господин Уитмен, покурив хорошей травки. Угу. Бывает… Местами, честно пытаясь углядеть глубокий гениальный смысл, обессмертивший творение, я хотела переименовать поэму на «Исповедь эмпата» или что-то такое, но чем дальше, тем с большей мрачной уверенностью следовало признать – никакого эмпата нет. Есть только безумный поток сознания хмельного и обкуренного человека…

Записки обкуренного эмпата. Избранное.

«[…]Пахнут духами дома и квартиры, на полках так много духов, Я и сам дышу их ароматом, я знаю его и люблю, Этот раствор опьянил бы меня, но я не хочу опьяняться.

Воздух не духи, его не изготовили химики, он без запаха, Я глотал бы его вечно, я влюблен в него, Я пойду на лесистый берег, сброшу одежды и стану голым, Я схожу с ума от желания, чтобы воздух прикасался ко мне. Пар моего дыхания, Эхо, всплески, жужжащие шепоты, любовный корень, шелковинка, стволы-раскоряки, обвитые лозой, Мои вдохи и выдохи, биение сердца, прохождение крови и воздуха через мои легкие, Запах свежей листвы и сухой листвы, запах морского берега и темных морских утесов, запах сена в амбаре, Мой голос, извергающий слова, которые я бросаю навстречу ветрам, Легкие поцелуи, объятия, касания рук, Игра света и тени в деревьях, когда колышутся гибкие ветки, Радость - оттого, что я один, или оттого, что я в уличной сутолоке, или оттого, что я брожу по холмам и полям, Ощущение здоровья, трели в полуденный час, та песня, что поется во мне, когда, встав поутру, я встречаю солнце.

Ты думал, что тысяча акров - это много? Ты думал, что земля - это много? Ты так долго учился читать? Ты с гордостью думал, что тебе удалось добраться до смысла поэм? Побудь этот день и эту ночь со мною, и у тебя будет источник всех поэм, Все блага земли и солнца станут твоими (миллионы солнц в запасе у нас)[…]»

«[…]Благостна и безмятежна моя душа, благостно и безмятежно все, что не моя душа. У кого нет одного, у того нет другого, невидимое утверждается видимым, Покуда оно тоже не станет невидимым и не получит утверждения в свой черед. Гоняясь за лучшим, отделяя лучшее от худшего, век досаждает веку, - Я же знаю, что все вещи в ладу и согласии. Покуда люди спорят, я молчу, иду купаться и восхищаться собою.[…]»

«[…]Ребенок сказал: "Что такое трава?" - и принес мне полные горсти травы, Что мог я ответить ребенку? Я знаю не больше его, что такое трава.

Может быть, это флаг моих чувств, сотканный из зеленой материи - цвета надежды.

Или, может быть, это платочек от бога, Надушенный, нарочно брошенный нам на память, в подарок, Где-нибудь в уголке есть и метка, чтобы, увидя, мы могли сказать чей?

Или, может быть, трава и сама есть ребенок, взращенный младенец зелени.

А может быть, это иероглиф, вечно один и тот же, И, может быть, он означает: "Произрастая везде, где придется, Среди чернокожих и белых людей, И канука, и токахо, и конгрессмена, и негра я принимаю одинаково, всем им даю одно".

А теперь она кажется мне прекрасными нестрижеными волосами могил.

Кудрявые травы, я буду ласково гладить вас, Может быть, вы растете из груди каких-нибудь юношей, Может быть, если бы я знал их, я любил бы их, Может быть, вы растете из старцев или из младенцев, только что оторванных от материнского чрева, Может быть, вы и есть материнское лоно.

Эта трава так темна, она не могла взрасти из седых материнских голов, Она темнее, чем бесцветные бороды старцев, Она темна и не могла возникнуть из бледно-розовых уст.

О, я вдруг увидал: это все языки, и эта трава говорит, Значит, не зря вырастает она из человеческих уст. Я хотел бы передать ее невнятную речь об умерших юношах и девушках, А также о стариках, и старухах, и о младенцах, только что оторванных от матерей.[…]»

**автор нагло лжет. автор хорошо знает, что такое трава

«[…]Я умираю вместе с умирающими и рождаюсь вместе с только что обмытым младенцем, я весь не вмещаюсь между башмаками и шляпой. Я гляжу на разные предметы: ни один не похож на другой, каждый хорош, Земля хороша, и звезды хороши, и все их спутники хороши.[…]»

«[…]Лодочники и собиратели моллюсков встали чуть свет и поджидают меня, Я заправил штаны в голенища, пошел вместе с ними, и мы провели время отлично; Побывали бы вы с нами у котла, где варилась уха.

На дальнем Западе видел я свадьбу зверолова, невеста была краснокожая, Ее отец со своими друзьями сидел в стороне, скрестив ноги, молчаливо куря, и были у них на ногах мокасины, и плотные широкие одеяла свисали с их плеч. Зверолов бродил по песчаному берегу, одетый в звериные шкуры, его шею скрывали кудри и пышная борода, он за руку держал свою невесту. У нее ресницы были длинны, голова непокрыта, и прямые жесткие волосы свисали на ее сладострастное тело и достигали до пят.

Беглый раб забежал ко мне во двор и остановился у самого дома, Я услышал, как хворост заскрипел у него под ногами, В полуоткрытую кухонную дверь я увидел его, обессиленного, И вышел к нему, он сидел на бревне, я ввел его в дом, и успокоил его, И принес воды, и наполнил лохань, чтобы он вымыл вспотевшее тело и покрытые ранами ноги, И дал ему комнату рядом с моею, и дал ему грубое чистое платье; И хорошо помню, как беспокойно водил он глазами и как был смущен, И помню, как я наклеивал пластыри на исцарапанную шею и щиколотки; Он жил у меня неделю, отдохнул и ушел на Север, Я сажал его за стол рядом с собою, а кремневое ружье мое было в углу.[…]»

NC-17:

«[…]Молодые мужчины плывут на спине, и их животы обращаются к солнцу, и ни один не спросит, кто так крепко прижимается к нему.

И ни один не знает, кто это, задыхаясь, наклонился над ним И кого он окатывает брызгами. […]»

«[…]Фермер выходит пройтись в воскресенье, и останавливается у плетня, и глядит на ячмень и овес, Сумасшедшего везут наконец в сумасшедший дом, надежды на исцеление нет (Не спать уж ему никогда, как он спал в материнской спальне); Чахлый наборщик с седой головою наклонился над кассой, Во рту он ворочает табачную жвачку, подслеповато мигая над рукописью; Тело калеки привязано к столу у хирурга, То, что отрезано, шлепает страшно в ведро; Девушку-квартеронку продают с молотка, пьяница в баре клюет носом у печки, Механик засучил рукава, полисмен обходит участок, привратник отмечает, кто идет, Юнец управляет фургоном (я влюблен в него, хоть и не знаю его). […]»

«[…] Я калифорнийцам товарищ и жителям свободного Северо-Запада, они такие дюжие, рослые, и мне это любо, Я товарищ плотовщикам и угольщикам, всем, кто пожимает мне руку, кто делит со мною еду и питье, Я ученик средь невежд, я учитель мудрейших, Я новичок начинающий, но у меня опыт мириады веков, Я всех цветов и всех каст, все веры и все ранги - мои, Я фермер, джентльмен, мастеровой, матрос, механик, квакер, Я арестант, сутенер, буян, адвокат, священник, врач.

Я готов подавить в себе все, что угодно, только не свою многоликость, Я вдыхаю в себя воздух, но оставляю его и другим, Я не чванный, я на своем месте.

(Моль и рыбья икра на своем месте, Яркие солнца, которые вижу, и темные солнца, которых не вижу, - на своем месте, Осязаемое на своем месте, и неосязаемое на своем месте.) […]»

«[…]Эй, кто идет? пылкий, бесстыдный, непостижимый, голый, Как добываю я силу из мяса, которое ем?

Что такое человек? и что я? и что вы? Все, что я называю моим, вы замените своим, Иначе незачем вам и слушать меня. […]»

[…]Я не зажимаю себе пальцами рот, с кишками я так же нежен, как с головою и с сердцем, Совокупление для меня столь же священно, как смерть.

Верую в плоть и ее аппетиты, Слух, осязание, зрение - вот чудеса, и чудо - каждый крохотный мой волосок.

Я божество и внутри и снаружи, все становится свято, чего ни коснусь и что ни коснется меня, Запах моих подмышек ароматнее всякой молитвы, Эта голова превыше всех Библий, церквей и вер. […]»

«[… Я посещаю сады планет и смотрю, хороши ли плоды. Я смотрю на квинтильоны созревших и квинтильоны незрелых.

Я летаю такими полетами текущей и глотающей души, До той глубины, где проходит мой путь, никакой лот не достанет.

Я глотаю и дух и материю, Нет такого сторожа, который мог бы прогнать меня, нет такого закона, который мог бы препятствовать мне.

Я вольный стрелок, мой бивак у чужих костров. Я гоню из постели мужа, я сам остаюсь с новобрачной и всю ночь прижимаю ее к своим бедрам и к губам[…]»