Дрожь

Я всегда считала, что мы с Оливией родственные души: обе необщительные, вечно погружены в книги. Однако теперь я начала понимать, что мое одиночество — добровольное, тогда как Оливия просто болезненно застенчива.

Странно, что самую большую жестокость мне приходилось проявлять в своем человеческом, а не в волчьем обличье.

Наша с Сэмом жизнь напоминала карусель. Мы, как те лошадки, снова и снова кружили по одному и тому же маршруту: дом — школа — дом — школа — книжный магазин — дом — школа — дом, и далее по кругу — но на самом деле топтались вокруг важной проблемы, ни на шаг не приближаясь к решению.

Мой волк оказался классным парнем, и сейчас он держал меня за руку. Жизнь удалась.

-Я не воспринимаю поэзию. <...> Наверное, я читаю неправильные стихи.
-Ты просто неправильно их читаешь. <...> Нужно слушать музыку слов, а не пытаться увидеть за ними смысл. Как песню.

В памяти у меня прокрутился медленный, мучительный процесс превращения, когда корежатся мышцы, лопается кожа, трещат кости. Взрослые всегда старались скрыть свои превращения от меня, пытаясь уберечь от потрясения. Но не зрелище их преображения пугало меня — оно вызывало у меня одну только жалость, потому что даже Бек стонал от боли. Меня приводила в ужас мысль о том, что я изменюсь сам. Перестану быть Сэмом.

Обычно я хорошо чувствую чужое настроение, но с Грейс я не мог отделить то, что, как мне казалось, она думает, от того, чего хотелось мне самому

— Я хочу, чтобы ты считала меня приличным человеком, — буркнул я в подушку. — Если я скажу, что видел тебя голой, когда еще был волком, это не поможет мне достигнуть цели.

Когда-то давно я читала сборник мифов Древней Греции, и среди прочих была история о человеке по имени Дамокл, который пировал сидя на троне, а над головой у него болтался подвешенный на волоске острый меч. Вот так чувствовали себя и мы с Сэмом: человеческая суть Сэма висела на волоске.

Я не нашлась с ответом, потому что впала в ступор от того, как он произнес мое имя. "Грейс". От того, каким тоном это было сказано, от того, как двигались его губы, от тембра его голоса. Как будто мое имя - это музыка.

- О, господи, - повторил Сэм. Он в два шага преодолел разделяющее нас расстояние, сгреб мое лицо в ладони и посмотрел мне в глаза. - Это ужасно мило. - Он поцеловал меня, покосился на шапку и поцеловал меня еще раз.

Я был совершенно очарован. Захотелось попросить ее остановиться, потому что мне ужасно хотелось ее поцеловать.

Грейс протянула руку и стала перебирать мои волосы. Я закрыла глаза, позволяя ей сводить меня с ума.

Глядя на обтянутые одеялом широкие плечи Сэма, я думала о том, каково это - провести пальцами по его коже.

Я не могла оторвать взгляд от его мягких, горестно изогнутых губ. Вероятно, я просто беззастенчиво на него пялилась, но остановиться не могла; в голове вертелись только две мысли: как же хочется, чтобы он меня поцеловал, и до чего это глупое желание.

Пока я ходил на кухне, Грейс тенью следовала за мной, то и дело трогая меня за локоть, проводя ладонью по спине, как будто искала повод ко мне прикоснуться.

Когда-то давно, может быть, я и стала бы говорить с ней об этом, но теперь это было слишком личное. Что-то изменилось; пожалуй, это была я.

— Да? Мне просто нравится слово «Мюнхгаузен». Когда я его произношу, у меня появляется такое чувство, что я умею говорить по-немецки.