Щоденник

Мне так необходимо иногда быть одной. Мне хочется лишь кричать: "Ах, оставьте меня в покое!". И кто знает, может, меня, действительно, оставят одну, и это мне совсем не понравится…

Если человеку страшно, если он одинок и несчастен, пусть поедет за город, туда, где он будет совсем один, наедине с небом, природой и Богом. Только там, только тогда он почувствует, что все так, как должно быть, и что Господь хочет видеть людей счастливыми среди безыскусной, но прекрасной природы.

– Я и не хочу быть скромным. Опыт моей жизни показывает, что нескромные люди достигают гораздо большего, чем скромные. – И затем, обращаясь ко мне: – Лучше не будь скромницей, Анна, этим уж точно многого не добьешься.

Жизнь постепенно входила в свою колею. Снабжение продуктами налаживалось, с улиц убрали мусор, заработал общественный транспорт.
Как-то быстро исчезли единство и солидарность, объединявшие людей во время войны: теперь каждый вновь принадлежал к своей партии, церкви и группе. Война изменила людей меньше, чем я ожидала.

Я спрашиваю себя: всегда ли ссоришься, если живешь так долго бок о бок?

Так вдруг госпожа ван Даан, которая всегда переводит разговор на себя, заявила: "Ах, а я такая скромная, не сравнить с моим мужем!". Подумать только! И как она продемонстрировала свою скромность именно этим заявлением…

Могу тебе сказать одно: если хочешь как следует узнать человека, надо хоть раз с ним поссориться. Тогда только и можно судить о нем. 

Нет, знаешь, Кит, я сегодня немножко придурковата, сама не знаю почему. Валю все в одну кучу, без всякой связи, и мне не очень верится, что кому-нибудь потом будет интересна моя писанина. А назовут эти глупости "Сердечные излияния гадкого утенка". Нет, господам Болкестейну и Гербранди будет мало проку от моего дневника!

Дайте мне быть самой собой, больше мне ничего не надо. Я знаю, что я женщина, женщина, наделенная силой духа и большим мужеством! Если Господь даст мне остаться в живых, я достигну большего, чем мама, я не останусь незначительной, я выйду в мир и буду работать на пользу людям!

А если тебе грустно и одиноко, поднимись в хорошую погоду на мансарду и посмотри в окно: на дома, крыши, небо. Пока ты можешь спокойно смотреть на небо, и пока душа у тебя чиста, счастье возможно.

Он так крепко привлек меня к себе, что мое сердце забилось у него на груди.

В Бергене-Белзене еще оставались 10.000 непогребенных тел, для которых нацисты по приказу освободителей должны были копать могилы. Но похоронить каждого в отдельности не было никакой возможности, а промедление означало опасность распространения тифа. Пришли на помощь бульдозеры. Они сбросили в одну могилу тысячи трупов. Военные священники и раввины торопливо читали молитвы.

А у Евы Шлосс были другие мысли: "Вся эта длительная канитель с бритьем и номерами — как бы унизительна она не была — вселила надежду: значит нас не убьют!.. Между тем наемники из самих же заключенных были безжалостнее фашистов. Они спрашивали нас, успели ли мы распрощаться с отцами, братьями, сестрами…: "Их отправили в газовые камеры! Видите дым?".

"Это начало конца", — воскликнули мы все одновременно. И тут Черчилль, премьер-министр Великобритании, который, очевидно, слышал такие же суждения у себя в стране, сказал: "Эта высадка — событие чрезвычайной важности, но рано называть ее началом конца. Правильнее будет сказать: "конец начала".

Стоит мне открыть рот —им уже кажется, что я наговорила лишнего, стоит замолчать—им смешно, каждый мой ответ— дерзость, в каждой умной мысли—подвох, если я устала—значит, я лентяйка, если съела лишний кусок—эгоистка, я дура, я трусиха, я хитрая—словом, всего не перечесть. Целый день толь и слышу, какое я невыносимое существо, и хотя я делаю вид, что мне смешно и вообще наплевать, то на самом деле мне это далеко не безразлично.

Госпожа вся раскраснелась от возбуждения. А тот, кто краснеет в пылу спора, обычно проигрывает.

Несколько дней не писала, хотелось серьезно обдумать — зачем вообще нужен дневник? У меня странное чувство — я буду вести дневник! И не только потому, что я никогда не занималась «писательством». Мне кажется, что потом и мне и вообще всем не интересно будет читать излияния тринадцатилетней школьницы. Но не в этом дело. Мне просто хочется писать, а главное — хочется высказать все, что у меня на душе.

Дело в том, что у меня все зависит и всегда зависело от настроения, а когда на меня «находит», я, выражаясь образно, как пловец под водой, все вижу в искаженном виде.