Овидий в изгнании

Мне кажется, на эту книгу нет смысла писать рецензию. Точнее всего её отражает взятая из неё же цитата.

"...Кстати, тут Митя Пазюкин сдавал, – продолжал тот же рассказчик. Остальные сделали выражение лица, означавшее, что Пазюкин им небезызвестен и что этапы его неординарной судьбы где-то пересекались с их этапами. – Вопрос у него был «История открытия и публикации “Слова о полку”». Сидит, дышит. Говорю: ну чего, Митя, скажете? Он: «Мусин-Пушкин издал “Слово о полку Игореве”». Длительное молчание. Сидит и стегна жмет, как выражается былина о Ставре Годиновиче. Наконец открывает рот и прибавляет: «Перед смертью Мусин-Пушкин издал еще несколько слов». Тут я заплакал. Красивыми мужскими слезами. Давайте, говорю, Митя, зачетку и идите, поставлю я вам зачет, потому что никто на моей памяти не умел очертить биографию Мусина-Пушкина с таким потрясающим лаконизмом..."

И вся книга такая. И это прекрасно. 7/10.

Скажите, как давно в последний раз вам приходилось смеяться, читая? Я не о тонкой улыбке и не хм-хм (с оттенком "мило"). Смеяться до слез, всхлипывать, ловить себя на том, что неплохо прокачанный пресс болит? Ведь правда, уже очень давно. Может быть в детстве, читая рассказы Марка Твена. Или сопровождая троих джентльменов с собакой на прогулку по Темзе.
После у каждого было не больше двух-трех моментов, что запомнились надолго. Вот, к примеру, кусочек с купанием в "Нортенгерском аббатстве" и один эпизод из Платовой для меня. Возможно, потому что сегмент очень смешного переместился туда, где за него больше платят: телешоу, кино. Читающих меньшинство, тем удивительнее, что иной раз случается наткнуться в книге на такого рода кимберлитовую трубку.
Скажите, что вы знаете об Овидии? Я помнила слова Пушкина "Науку страсти нежной, которую воспел Назон" и еще что-то об Эклогах, в простоте полагая, что это Пастушки с Пастухами, "за ними ряд холмов и нивы полосаты,... везде следы довольства и труда". И напрочь забыла о "Метаморфозах", которые стократ интереснее.
А теперь представьте, что есть роман, за основу которого (достаточно отдаленную), взяты овидиевы "Метаморфозы" ("превращения", с русского на понятный). Произведение, наполненное трансформациями разного рода так, что ступить нельзя, не споткнувшись об очередную. Меняются герои, перетекает, изменяясь стиль: только что был Зощенко и вот уже рыцарский роман во всей красе, а потом вдруг Кафка, в которого утицей серой вплывает русская народная, что выворачивается наизнанку и уж киберпанк (почему бы и нет?)
Везде стилистически безупречно, не удивительно, автор Роман Львович Шмараков один из виднейших литературных переводчиков современности. А к переводчикам, пишущим свое, не у одной меня благоговейный интерес, полагаю. Так о чем я, эта книга, будучи тонкой и умной, смешна до тех всхлипов, с которых начала. Мест, вызвавших такую реакцию, для меня было три (абсолютный рекорд), из них первые два посчастливилось пережить в одиночестве дома, а третьим накрыло в маршрутке.
Суровые взгляды попутчиков, против ожиданий, еще усугубили веселие. Я к тому сейчас, что праздники, люди, пока не закончились. Сделайте себе, любимым, новогодний подарок, почитайте "Овидия в изгнании"

Был у нас на Зоне такой чувак по фамилии Видяев, а имя его было Олег. Погоняло — Видяй. Постепенно оно видоизменилось и превратилось сначала в Овидяй, а потом и в Овидий. И был он замечательный публий. Хорошо умел байки травить, бывало, вся публика уши по нарам развесит и слушает. И тишина ... Публий этот Овидий на Зоне был в пожизненном изгнании, причину не открывал, говорил только, что император его за что-то невзлюбил.

Варлаам Мусоровский "Соловецкие пляски"

 Какая же это фантастика? Это произведение редко встречающегося филолого-приключенческого жанра. Иначе говоря, фантастики здесь не больше, чем в книге Н. Куна "Легенды и мифы Древней Греции", где то и дело встречается примечание — изложено по поэме Овидия "Метаморфозы".

Как это частенько случается, трудно было решить, с чего начать — с юных поросят, с красных бандеров Айвазовского, с заблудившейся миниатюрной брюнетки или с врущего холодильника, поэтому остановился на компромиссном решении — а начну-ка я с гадов, а к перечисленным выше артефактам вернусь, конечно, а куда же без них, — критиковать так критиковать, как говаривал, бывало, мой приятель Кузьма Григорьевич  Башмачкин.

Тут без цитаты из лучшей, как мне кажется, восьмой главы (14-я тоже исключительно хороша, как образец словесного кружевоплетения) никак: "... далеко внизу лежало в рамках генерального плана фосфорически дышащее море, там были гады без числа, больше, чем в органах исполнительной власти, малые с великими, и глянцево-чёрный Левиафан, в своё время вызвавший замечание Аристотеля, что животное длиною три коломенские версты есть животное невидимое, самозабвенно играл в кипящих бурунах, не смущаясь быть единственным игроком в своей весовой категории." Недвусмысленно, однако, актудневно и злобоально, в особенности, если читатель знает, что такое исполнительная власть и, самое главное, знает не хуже Аристотеля, что такое коломенская верста. Комментировать тут нечего, как не нуждающееся, так что плавно, в стиле романа Романа, перехожу к поросятам.

Сам-то я в свиноводчестве разбираюсь слабо (да и в кролиководчестве, пчеловодчестве и коневодчестве не лучше), я садовод-овощевод и тружусь в своём садоводстве, занимаясь, понятное дело, садоводчеством и овощеводчеством. Во второй главе застрял на некоторое время в раздумьях на следующей фразе: " ... будешь на месте только к ночи, а дачные дома в массе такие, как у первых двух поросят, так что все едут первой электричкой, чтобы всё полить, осмотреть, что ещё у них отрезано и выколупано на цветмет ...". Конечно, сразу вспомнилась знаменитая электричка Венедикта Ерофеева и в миллион раз менее известная сцена в электричке "кисти" Виктора Колупаева ("Сократ сибирских Афин", там тоже садоводы едут), но главное здесь несложный ребус о поросятах. Я хоть и садовод, но поросят издалека видел. Поэтому и догадался (честно скажу — не сразу), что это за поросята. В конце концов я всего лишь сантехник. Точнее, был им, но, как известно, бывших сантехников не бывает.

В романе есть упоминание ещё об одном поросёнке (и свинья там не забыта) в потрясающем монологе Ясновида (опять восьмая глава), который тянет на реферат диссертации (а диалог Ясновида со Сфинксом очень напоминает дискуссию на защите между диссертантом и официальным оппонентом) по устному народному творчеству. "Шелудивый поросёнок в Петровки замёрз". На мой взгляд, лучше бы Ясновид привёл другую поговорку. Вот эту: "У ково порося пропало, у тово и в ушах вижжит." Этот подотряд точнее трактует прогностические функции привычных пород. Ясновид не только отличный фольклорист, но и талантливый начинающий писатель. Его фэнтези о Выдропуске и Роксолане заслуживает внимания издателей. А замечательное стихотворное вступление к этому отрывку просто шедевр. "... это же свежий Пушкин народился", говорит о нём средний, а этому сантатехнику верить можно.

Здесь необходимо небольшое пояснение. Сантехники, подобные изображённым в романе Романа, встречаются довольно редко. Это настоящая когорта славных, люди с высшим образованием, часто с философским или филологическим, и таких людей в узких кругах широкой общественности заслуженно называют сантатехниками.

Поросята-строители это один из множества авторских ребусов, они щедро рассыпаны по книге. Среди них много намёков (даже аллюзиями их трудно назвать, больше похожи они на эхо) на различные литературные произведения. Я заметил среди авторов этих произведений Мопассана, Беранже, Шекспира, Ломоносова, Маяковского, Платона, Лукьяненко, Ирвинга Стоуна, Керролла, Киплинга, Фонвизина ... Встретилась даже одна эпитафия (королю Станиславу Понятовскому). Уверен, что таких аллюзий-намёков гораздо больше. Попадаются и очень заметные эхи типа "Детей капитана Гранта", "Сказки о рыбаке и рыбке", 1001 ночи и Библии. Всё это превращает чтение романа во что-то похожее на спортивное ориентирование с поиском кладов. Вот пробегает кэрролловский кролик, а там матрос из рассказа Мопассана в портовой таверне разговаривает с неузнанной сестрой, тут промелькнула реплика немаленького принца насчёт многих тысяч братьев, вот полстроки из того Владимира Владимировича, который был бесценных слов транжир и мот, а вот слабое, отражённое эхо Аркадия Гайдара, недалеко от него плавает Ноя библейский ковчег, здесь Сократ произносит свои последние слова, а тут что-то похожее на эпизод с развоплощением мага из Дозора, и вдруг строка из "Весенних вод" Тютчева, недалеко от которой расположился Иван Андреич с басней о беседующем с собаками волке, а там "Полтава" (король начинает сражение), ... и т. д. "И тишина" тоже есть, правда, без мертвецов с косами.

Особенно интересной мне показалась инструкция по охоте на полугорбых. Если эта охота как-то связана с 14-м путешествием Ийона Тихого (может быть, существует в литературе ещё что-то похожее, я не охотник и мало чего знаю по этой теме), то здесь Роман Львович, на мой взгляд, в чём-то даже превзошёл знаменитого космопроходца. Описание полугорбых и приёмов охоты на них написано очень профессионально и не менее остроумно и доходчиво, чем аналогичные описания Станислава Лема в 14-м путешествии, а пейзаж (с точки зрения специалиста по анатомии), где герои изучают инструкцию, очень напоминает местность, описанную в продолжении этой новеллы, носящем название "Осмотр на месте".

Разумеется, всего мне понять не удалось. Почему собака Карла V предпочитает имя Трафальгарский Триумф? Портрет короля написан в 1533 году. Трафальгар это 1805 год. Время Карла V это вершина могущества Испании, Трафальгар обозначил окончательное падение этого могущества. Собака, как знак судьбы, как "предсказание" монарху, обладателю 27 королевских титулов, предстоящей участи его огромного "лоскутного одеяла"? А в чём можно увидеть знак? Может быть, в опасном расположении собачьих челюстей как бы указывающих на близкий конец ... в историческом смысле ... обширной монархии хозяина? Не слишком ли сложно получается? Вот и разберись тут! Не прост автор, ох, не прост.

И почему автор придаёт столь важное значение теореме Виета? Теоремка довольно скромная, до теоремы Ферма ей, как до Бетельгейзе. А если вспомнить невероятные, фантастические формулы Рамануджана, то не покажется ли, что вот это и есть нечто, очень подходящее для переговоров с чужим разумом? Ну, это мне покажется (и уже давно кажется), Роман Львович имеет право, как тот старый барабанщик, на своё особое мнение.

По поводу миниатюрной брюнетки постараюсь обойтись минимумом слов. "Один человек" её проглотил и растворил в своём желудке. И совсем скоро появляется "лоснящееся от страха" (дом проваливается в преисподнюю) лицо этого человека, "в чьи глаза с размаху билась изнутри заточенная брюнетка". На самом деле она не затОченная, а заточЁнная внутри человека (а не пора ли прекратить считать, что в нашем алфавите 32 буквы? достало уже!), но дело не столько в этом, сколько в том, что будучи растворённой в желудке, как она может биться в глаза, то в правый, то в левый, не в оба же сразу, что тоже не так уж важно, просто к слову пришлось? Это же нельзя списать на Овидия!

Так. Что там на очереди? Ага, врущий холодильник. Так и есть, он же зайчатину крольчатиной обозвал... Или наоборот? Но это, пожалуй, пустяк, перепутал просто, он же всего-навсего холодильник, а холодильник ведь не умнее умывальника, мочалок командира.

И, наконец, что такое бандеры (ударение на усмотрение)? "Пожрав корму турецкого корабля, трепещущую красными бандерами, огонь продвинулся правее ...". Трепещущую красными "устаревшими единицами площади, ранее использовавшимися в Нидерландах" (определение бандера из Википедии)? Сомнительно как-то. Есть у Азимова такой второстепенный отрицательный персонаж — Бандер (кажется, "Академия и Земля"), но красные бандеры на картине Айвазовского точно не имеют с ним никакой связи. Впрочем, и с нидерландской единицей площади связи тут не больше. Если это было задумано, как "брандеры", то они не применялись в Хиосской бухте (и их нет на картине Айвазовского), и были успешно задействованы через несколько дней в бухте Чесменской. Слово это употреблено автором во множественном числе, следовательно в единственном числе оно может иметь и женский род. Такой вариант тоже можно как-то толковать, но я этого делать не буду - надоело. Что поделаешь, это у меня, как говорят в одной популярной радиопередаче, подвес. Второй уже. Ну так, повторяю, я всего лишь сантехник.

) Есть только одно соображение — этот пассаж про гадов и Левиафана находится в центральной главе романа, что не кажется мне случайностью.

Имя у этого зверька совершенно не подходящее — Мисюсь. Левиафан Мисюсь (это такая шутка). И не левиафан, а левиафаниха, — это необходимое и важное уточнение, несколько противоречащее вышеприведённому отрывку о гадах.

) В академическом издании 1961 года "Пословицы, поговорки, загадки в рукописных сборниках XXVIII-XX веков" есть такой вариант: "Худое порося и в Петровки зябнет". У Шмаракова эту поговорку (о шелудивом поросёнке) приводит Ясновид в качестве ответа на загадку Сфинкса "Хитрый Митрий: умер а подглядывает". Ясновид ответа не знает и начинает виртуозно "лепить горбатого". Но не знает ответа не только Ясновид, этот ответ, как это ни странно, вообще неизвестен. По-моему, наиболее точную отгадку (два варианта) предложил один из петербургских сантатехников Владимир Петров. По его мнению это зимнее солнце, а второй вариант — месяц перед новолунием и сразу после него. Какой вариант верен (или оба верны), фольклористам ещё предстоит выяснить.

) Теперь, увидев эту картину Тициана, я обязательно вспомню Среднего Сантехника, который носил этот наряд на дне морском да ещё и командовал там армией царицы Прелесты. Так что мои познания в европейской живописи после прочтения романа Романа заметно возросли.

PS

В романе многое в различной степени остроумно, смешного же крайне мало, а уж хохочущий над романом читатель вызвал бы у меня, как минимум, недоумение.

Остроумным я назвал бы способ, которым автор дал понять читателю, что "список кораблей прочтён до половины" (цитата не точная). Всего страниц 510 и ещё две трети страницы. В верхней четверти страницы 255 читаем: "В окне электрички мелькнул рекламный щит с надписью "ЭТО МЕСТО — СЕРЕДИНА РОМАНА" и тотчас исчез, будто не было."

Единица измерения историзма тоже удачно предложена — "фом". Роман Львович пытается направить читателя по ложному следу (тоже, конечно, шутит), но, думаю, не ошибусь, если это "фом" расшифрую как "фоменко".

Ну и как пройти мимо самой сильной метаморфозы работы нового Овидия — превращения Жени (Евгения) Ящурко в Женю (Евгению) Ящурко (и никто не заметил, ни мать, ни одноклассники!). Вот отметаморфозил так отметаморфозил! Очень современно. Коллективный Запад встал на этот путь прочно и уверенно шагает по нему, как те слепцы на картине Брейгеля. Что б эти уроды ящуром заболели все разом, как футболисты корью! Жаль, что я не из бутылки, и волоски из моей бороды не обладают необходимыми для таких пожеланий свойствами.

Предпоследнее (но самое "полезное") замечание. На стр. 417 находится грубейшая (и наверняка давно всем известная) опечатка (мимоходом замечу, что опечаток в книге очень мало, мне попались всего три, не считая описываемой здесь). Вместо "Единорог" (ведущий себя "руссоистским" образом, — неожиданное сравнение, но ведь понятное же! Он действительно так себя ведёт, только я бы здесь употребил термин, более точный — "новоруссоистским"), напечатано "Генподрядчик" (?!). Интересно, останется ли эта бяка (или непредумышленная метаморфоза?) в последующих изданиях? Тут поработать надо, ясное дело. Так вот, НАДО поработать, — портит это родимое пятно (или бородавка, — кому как больше нравится) хороший, оригинальный, далёкий от любых стандартов текст.

А напоследок я скажу ... следующее. Стихотворение Грибачёва считаю хорошим, использовать его в качестве материализовавшегося проклятья — не дело. Не дело также издеваться над слепым поэтом (результат тяжёлого ранения — осколок снаряда в лицо), стихи которого нравятся огромному количеству людей, и неважно, что эти люди не смогут нормально воспринимать тексты, подобные обсуждаемому здесь, потому что у них мозги устроены по-другому. И чьи картины более дремучие, — Шишкина или Мунка, тут тоже могут быть, как заметила когда-то давно и надвое одна мудрая бабушка, различные мнения. Лично я нормально воспринимаю экспрессионизм, предпочитая манеру передвижников и импрессионистов. Но, как выразился бы генерал Лебедь, за Шишкина обидно.

Усложненная литература не обязательно требует трудоемкого чтения. Есть книги с пачкой приемов усложнения, которые читаются влёт, например, искрометный дебютный роман уникального русского писателя Романа Шмаракова "Овидий в изгнании".

Роман Львович – редчайший пример профессионального филолога, который пишет веселые книжки. Как-то у нашего брата (да и сестры тоже) принято выдавать на бумагу мрачное, тяжкое, раздумчивое, будто бы без этого читатель не поверит, что ты всю жизнь только и делаешь, что над буквами корпишь. Шмараков не такой, без пачки шуток за пазухой он за перо не берется и даже, мне кажется, из дома не выходит – и правильно делает. Слез у нас и в жизни, и в культуре с избытком, а вот добротного смеха дефицит; умеешь в юмор – поделись с другими.

"Овидий в изгнании" – это на 100% филологический роман, который в первую очередь стоит рекомендовать студентам старших курсов филфака, преподам оттуда же и школьным учителям литры, не до конца забывшим университетскую программу. В форму абсурдной истории о проваливающейся в подземное царство новостройке и борьбы местных сантехников за независимость от автора Роман Шмараков отливает в мелко перемешанном виде весь корпус знаний-умений-навыков, какие даются в вузах будущим филологам-преподавателям русского языка и литературы. Не забывает он и о других науках, от ботаники до математики, но лингвистика и литературоведение при поддержке философии и искусствоведения главенствуют над ними безраздельно.

Например, в книге есть развернутый план открытого урока по идиотскому тексту о таракане, живущем в ухе мертвого деда – и школьные изложения с элементами сочинения по итогам урока. Есть тезаурус самого романа с разбором, какая еда упоминается в метафорическом и неметафорическом контексте. Есть эпизод сбора фольклорного материала. Есть пример реконструкции текста по сохранившимся обрывкам. Герои постоянно сыплют не то что литературными цитатами, а литературоведческими и лингвистическими концепциями и терминами, пытаются сами написать книги, попадают в мифологические сюжеты, рассказывают друг другу истории, обыгрывающие те или иные произведения либо сказочные мотивы.

Попутно в режиме доведенной до абсурда сатиры Шмараков проходится по бытовым (бытийным?) проблемам российского общества конца эпохи гламура, от провалов строительного бума до сердюковского бардака в военкоматах. Больше всего внимания он уделяет простым семейным историям, как и мировая литература вместе с дописьменными источниками: кто кого полюбил, кто кому изменил, кто кого убил по бытовухе, кто у кого в гостях стал жертвой инопланетного вторжения, кто из-за травмы стал видеть все в красном цвете, кто от горя превратился в иву, у кого в холодильнике завелся полтергейст. И все это в исключительно юмористической подаче сквозь оптику утомленного 12 годами работы на филфаке преподавателя.

С самого начала я был готов, что книга будет просто цепочкой малосвязанных шуточных сценок, но помимо юмора и филологизма в ней есть еще и сюжет из двух параллельных линий генподрядчика, пытающегося выбраться из царства мертвых, и сантехников, ищущих вторую главу для своего внеавторского романа. Будто бы эпизодические персонажи из вставных рассказов внезапно возвращаются в действие и выполняют те или иные сказочные функции в историях главных героев. То есть "Овидий в изгнании" еще и воспроизводит нормативы художественной литературы ("ружья" там всякие, арки персонажей, сюжетные двигатели, значимые детали), достигая полноты высказывания филолога о нелегком опыте филологической экзистенции.

В следующих сочинениях Роман Шмараков сосредоточится на отдельных жанрах. "Каллиопа, дерево, кориск" – готический роман о замке с привидениями, "Автопортрет с устрицей в кармане" – классический английский детектив, "Алкиной" – хрестоматия античной литературы (остальное еще не читал). А здесь – буйная, бурная, но не сумбурная сборная солянка из всего, от чего у филологов случаются вьетнамские флэшбэки. И да, я очень рад, что хотя бы в лице этого прекрасно медиевиста у нас есть литература для филологов без хмурых щей.

Давно лежала на компе. Случайно открыл и зачитался.
Она такая классная, если её открыть случайно и прочесть страниц 10. Собственно, так произошло со мной. Реально зачитался. Язык напомнил любимого мной Салтыкова-Щедрина. Ситуация тоже — дурацки-мистическая, в духе Щедрина.
О чём книга.
Приблизительно наше время, современная Россия. Построили и заселили симпатичный многоэтажный дом. Отличный проект, башенка на крыше, все дела. Одного не учли строители — подвижности и непрочности грунтов, на которых разместили сие чудо современной архитектуры.
И вот дом начал тонуть. Сперва под землю ушёл первый этаж, потом второй, третий… А жильцы… А что жильцы? Продолжают жить, как жили. Пишут, конечно, письма в разные инстанции, жалуются… И вот приезжает комиссия (2 человека) строительных начальников. Заходят в дом через окно четвёртого этажа, т.к. на уровне земли как раз четвёртый этаж находился… Ну и так далее.
В общем-то, реально классная и смешная (на первых порах) книга. Но, ещё в начале чтения, я с удивлением поглядывал на внушительный объём книги и недоумевал: как сможет автор удержать внимание читателя, не уронив при этом столь высокий уровень качества литературного текста? И ещё одна вещь настораживала: огромные абзацы. Из-за них текст казался тяжеловесным, зубодробительным.
Чувствуется, что автор — очень умный человек. Огромное количество отсылов и «пасхальных яиц» (подозреваю, подавляющее большинство из них расшифровать я не смог) — просто зашкаливает.
«Почему же ты бросил её читать?» — задаю я сам себе вопрос. Задаю, и не нахожу ответа…Возможно, потому, что эта книга для меня оказалась слишком умной. А, возможно, потому, что она оказалась для меня, при всём её юморе, слишком скучной.

Монументальное произведение...))) Сюжет я описать не смогу, тему и идею - тоже не смогу... ))) Здесь как-то абсолютно все происходит, и все сразу, что характерно... Тем не менее, очень, очень позитивно. )))
Ну, начинается с того, что некий дом вдруг стал оседать. И не токмо оседать, а прямо таки погружаться, как сказал бы Зощенко. Стремительным домкратом, как сказала бы... Латынина? ))) В земную пучину. Проникнув в подземный мир, царство мертвых и Аид, и все, что хотите. Объект пришли проверить Прораб и Генподрядчик, ответственные за его возведение. Что там стало с Прорабом, я, честно скажу, не помню... Потому что читаю давно и с бесконечным изумлением. ))) А Генподрядчика вынесло в этот самый потусторонний мир, на изнанку мира и его Темную сторону, как сказал бы Макс Фрай. Будучи ответственным человеком, Генподрядчик желает вернуться. Что не так-то просто...
В то же время здесь еще возникает сплоченный коллектив сантехников, которые... честно скажу, что не помню в деталях, потому что... ну я уже объяснила. ))) Но вроде бы они осознали себя персонажами литературного произведения и взбунтовались против его автора. Теперь у них конфликт. Сантехники пытаются сами писать роман. Это у них получается... не то что совсем плохо, но как-то ни к селу, ни к городу. Они не могут ни развить линии, ни их логически связать между собой. В связи с чем активно ищут помощи у всех, кого только могут вспомнить.
Уверенно могу сказать, что к финалу Генподрядчик и сантехники (по крайней мере, один из них!) соединятся... Больше я тут ничего уверенно сказать не могу! )))
Потому что это, по большому счету, не имеет особого значения. То есть, я вот не читала Овидия, который упомянут в названии, в связи с чем, возможно, не уловила каких-то тонких намеков и авторской иронии, но чтению это не мешает. )) Точно так же, если кто не уловил сюжетную линию, или в процессе чтения позабыл каких-то персонажей - это тоже ничему не мешает. Можно просто наслаждаться процессом! )))
Потому что здесь все постоянно течет, изменяется и превращается, все рассказывают друг другу истории, одна история порождает другую, перетекает в следующую - и конца этому не наблюдается. И все это написано умопомрачительным языком - радость филолога! - с дикой смесью стилей, жанров, приемов, образов, и все такое. В общем, скучать не приходится.)))
(лично мне больше всего понравилась история про Плутона-шахтера, покаравшего жадных и подлых домовладельцев...)

Пожалуй, надо сделать перерыв от постмодерна и всякой фантасмагорийщины)
Нет, на самом деле сначала я была в неистовом восторге. Шикарный язык, шикарные образы, шикарные композиции - читаешь и смакуешь, честное слово. Но то, что я не филолог, меня и сгубило. Устала я от этого изобилия, а надежного сюжета, чтобы на него опереться, не предусматривалось. Аллюзий, отсылок и намеков - в ассортименте, но не-специалисту по тому же Овидию, узнающему только отдельные сюжетные ходы (то есть мне), этого маловато. В итоге сначала читала запоем, пугая смехом окружающих, а к концу боролась с желанием пролистать (не прекращая, впрочем, наслаждаться языком, когда хватало мысленного ресурса).
Отдельные моменты все же для меня прекрасны вопреки всему, хотя могут потребовать соответствующего настроя или погружения.
В остальном - мне не хватило бэкграунда, чтобы оценить это роскошество в полной мере.

Целых десять лет я опасалась взять с полки «Овидия в изгнании» Романа Шмаракова. Чутьё подсказывало, что не моего полёта этот роман, или я не того полёта. Во-первых, не люблю «Метаморфозы» Овидия. Многочисленные переходы-перетекания от сюжета к сюжету без финала и перерыва причиняют мне сильнейшие читательские мучения, прямо чувствую, как зацепляются в моей памяти острые рыболовные крючки. Во-вторых, я не принадлежу к гордому племени гуманитариев, способных оценить литературные игры такого уровня. Я тот читатель, который считает подвигом опознание в тексте отсылки к "Трём мушкетерам". Остальное, пролетает со свистом над моей головой.

На стороне доводов за прочтение «Овидия», были Каллиопа, Леокадия и устрица, которые мне уже попадались у Шмаракова и доставили немалое читательское удовольствие.

Начало «Овидия» напоминает ностальгическую зарисовку о советских временах. Прекрасный новый свежезаселённый многоэтажный дом начинает проседать, и обитатели призывают Генерального подрядчика. В жизни жильцов, соседей и знакомцев начинаются метаморфозы личностей и жилплощади. Объявляются три могучих сантехника с писательскими амбициями, история перерождается в сказку-притчу-былину, фантасмагорию и являет неопределенности высокого порядка.

Персонажей многие десятки, они куда-то бегут, летят, плывут или выпивают. Мелькают с головокружительной скоростью загробный мир, школьные кружки, театр, княжеский пир с дружиной, профтехучилище, русская зима, сходы со стапелей, вынос святых, загадки сфинкса, поэзия и выжимание сердца в чернильницу. Щедро рассыпаны сказочные артефакты, чудища, богатыри, феечки и единороги.

Текст витиеватый, плотный, изысканный, со множественными переходами стиля для соответствия каждой новой истории. Присутствует юмористическая нотка, местами, просто уморительно.

Довольно скоро автор проломил четвертую стену (можно так говорить про текст, или только про кино?), в историю стало задувать свежим ветром из реальности. Потом рухнули и остальные – третья, вторая и первая стены, крыша ещё некоторое время висела в воздухе, чтобы мы успели познакомится с авторскими воспоминаниями молодых лет и некоторой автобиографической грустью.

Приятной неожиданностью оказалась эпичность финала. Казалось бы, сказка движется в счастливое жили они долго и счастливо, но нет. Возможно, для некоторых людей невыносима обыденность бытия и для счастья требуются придумать, написать и пережить метаморфозы и турбулентности.

Человеку, несклонному к историям с тысячей линий, читать сложно. Мне кажется, удовольствие получат только те, кто знает толк в литературных извращениях или дерзновенно желает приобщиться.

Смишно. Полку филологов - писателей прибыло - их уже целый ШИШКИН ЛЕС. Вот оно - рубят, аж щепки летят. Это к чему я - в России появилась целая каста писателей, заигрывающих c языком, и превращающим литературное произведение в словарь Даля или Ожегова, - все согласно канонам жанра. Роман Романа, того что Шмаракова - яркий образчик этой литературы. Что о плюсах, то они явственно ощущаются с первых страниц прочтения - живой, даже порой дерзкий язык; произведение - оригинальная аллюзия на Метаморфозы Овидия.
Теперь об обратной стороне медали, дети Джона Барта, - все это вкусовое великолепие быстро пресыщает. Знаете, бывают такие аккуратные хорошие люди, стройные, красивые, не придерешься, но надоедают. Не хватает в них чего то, нет в них порочной слабинки, за которую любишь еще больше, жалеешь, хочется ругаться. Так вот - нет у Шмаракова напряжения, сюжетной изюминки. Смешно, да - поначалу. Ну как не смеяться – шахтер, отбившийся от стаи, оказавшийся богом, и наказавший плохих людей; вот вам пэтэушник, превращающийся в девушку; бесконечные пародии на писателей. даже Кинга затронули, - вроде радуйся, но нет... К середине книги я заметно заскучал, а автор расстрелял всю обойму своих живых идей и находок, и начал высасывать оные из пальца - видимо, тупо садился за школьные учебники и просто переделывал их на свой лад. При этом к повествованию претензий нет - все тютелька в тютельку, пика в пику.
И как-то грустно немного стало. То ли писательство превращается в игры в бисер, случайно запущенные в тираж, то ли авторы считают, что запущенная в тираж книга способна дать что-то новое в когорте подобных.
Не понимаю. Но судя по отзывам скажу - благодарного читателя книга нашла. и не одного.