Зубчатые колеса

Политика, промышленность, искусство, наука – все для меня в эти минуты было не чем иным, как цветной эмалью, прикрывающей ужас человеческой жизни.

Жить в таком душевном состоянии - невыразимая мука! Неужели не найдется никого, кто бы потихоньку задушил меня, пока я сплю?

Потом заговорил о разных вещах. О разных? Главным образом о женщинах

Человеческая жизнь – больше ад, чем сам ад.

Четыре страшных врага - сомнения, страх, высокомерие, чувствительность.

Я хорошо знал, сколько преступлений и трагедий случилось здесь всего за какой-нибудь год. Врач, который намеревался медленно отравить пациента, старуха, которая подожгла дом приемного сына и его жены, адвокат, который пытался завладеть имуществом своей младшей сестры… Видеть дома этих людей для меня было все равно что в человеческой жизни видеть ад.

Десять лет назад у меня тоже не было счастья. Но, по крайней мере, был мир.

Беспрерывно вертящиеся полупрозрачные зубчатые колеса. Это случалось со мной и раньше. Зубчатых колес обычно становилось все больше, они наполовину заполняли мое поле зрения, но длилось это недолго, вскоре они пропадали, а следом начиналась головная боль – всегда было одно и то же.

У меня нет никакой совести, даже совести художника: у меня есть только нервы...

«У меня нет никакой совести, даже совести художника: у меня есть только нервы...»

Став слабоумным, Бодлер выразил свое мировоззрение одним только словом, и слово это было — «женщина». Но для самоуважения ему не следовало так говорить. Он слишком полагался на свой гений, гений поэта, который обеспечивал ему существование. И потому он забыл другое слово. Слово «желудок».

Четыре страшных врага: сомнения, страх, высокомерие, чувственность.

Затем некий одноногий переводчик, теперь покойный, видел моего двойника в табачной лавке на Гиндза. Может быть, смерть придет к моему двойнику раньше, чем ко мне? Если даже она уже стоит за мной.

Но там в тесноте в облаках дыма толпилась какие-то люди, не то литераторы, не то художники, и пили водку. Вдобавок в самом центре какая-то женщина с зачесанными за уши волосами с увлечением играла на мандолине.

«Поясная ванна»… Бетховен тоже делал себе поясные ванны.

Вести себя развязно, несмотря на робость, – одна из моих дурных привычек.

Я посмотрел на высокое небо и хотел подумать о том, как ничтожно мала земля среди сияния бесчисленных звезд, – следовательно, как ничтожно мал я сам.

Но что и дух традиций, и дух современности делают меня несчастным – этого я вынести не мог.

Чернила цвета сепии всегда расстраивают меня больше всяких других.

Если только поверить в бога, поверить в сына божьего – Христа, поверить в чудеса, сотворенные Христом…
– В дьявола я поверить могу…
– Почему же вы не верите в бога? Если верите в тень, почему не можете поверить в свет?
– Но бывает тьма без света.
– Тьма без света – что это такое?