Летописцы отцовской любви

Мы высмеивали все, что было лишено глубины. Высмеивали все коммерческое — например, все фотографии в журналах (и почти всех здравствующих фотографов). Высмеивали меня — мою семью, прошлое, мои взгляды. Единственное, что запрещалось высмеивать, были Викторовы фотографии — от них, напротив, мы искренно балдели. И естественно, мы не смели насмешничать над своими насмешками. Это подразумевалось само собой. Прошло два года, прежде чем я наконец поняла, кто такой Виктор. Два года я жила с человеком, готовым двадцать четыре часа в сутки защищать человеческие права любого меньшинства, но не желавшим признать ни на миг за моим отцом право на естественные человеческие желания. Два года я жила с человеком, который восторженно становился под знамена Правды и Любви, но на деле не способен был ни к любви, ни к нежности, ни даже к нормальной вежливости.

За столом я, понятно, сидеть не мог. — Как вы полагаете, шеф, могу ли я для подписывания спуститься вниз? — спросил я Фишера еще до того, как все началось. — Вниз? — Я имею в виду под стол. — Под стол? — Под столом мне привычней, — объяснил я ему. — Здесь, наверху, как бы это сказать, не моя стихия. На лице у книготорговца отобразилось недоумение. Люди в магазине улыбались. — Я всегда предпочитаю смотреть снизу вверх, — говорю я. — Наверху я всякий раз теряю чувство реальности. Это напрочь расшатывает мою психику. — В таком случае, — наконец восклицает Фишер, — почему нет?! Я залез под стол и начал раздавать автографы, однако чую, что-то не клеится. Раз-другой подписал — и нервы пошли вразнос. — Не хотелось бы, шеф, без конца затруднять вас, но не нашлась бы здесь какая-нибудь скатерть? Без скатерти я всегда чувствую себя страшно обнаженным. — Скатерть? — говорит Фишер. — Точняк, шеф. Sorry, но без скатерти я, скорей всего, не справлюсь. — Стало быть, скатерть? — говорит Фишер. — Нормально. Он посмеялся, но скатерть принес. Я враз почуял себя гораздо лучше. Я шлепал подписи одну за другой — каждая занимала секунд пятьдесят, не более. Единственная закавыка заключалась в том, что меня практически не было видно, но Фишер с одной продавщицей утрясли дело запросто: повесили табличку АВТОР ПОД СТОЛОМ. Люди, по крайней мере, смеялись, а в литературе, думаю, это дело первейшее, не так ли?