Книга тревог

В предрассветный час можно увидеть на улицах спящего города одинокого мужчину, медленно шагающего в никуда. Кто он, куда идёт, о чём думает? Кажется, он и сам не ведает. «...потеряться среди пейзажей, похожих на картины, стать ярким и далёким Ничем». Что герой этих пространных рассуждений и знал, так это то, что он – ничто, все мы – ничто, а жизнь – это смерть. Рано осознав сей прискорбный факт, он решил полностью отречься от жизни, дабы спасти остатки того, что ещё мог назвать собой, и в этом ему помогли мечты, в которых он пребывал так долго, что в итоге практически утратил связь с реальностью. «Я не мечтаю и не живу, я воображаю реальную жизнь». Это был... выбор. Он заключил весь свой мир в строго очерченные границы, сведя своё существование к дому, работе, кафе и прогулкам, дабы ничего не мешало ему плескаться в сладостном омуте грёз, в котором он мог вслушиваться в самого себя и становиться кем-то, ведь, по его мнению, именно в мечтательных всполохах и проявляется истинная сущность человеческой души, только это и имеет значение. В конце концов, всякий реальный закат, как бы прекрасен он ни был, преходящ, а вот воображаемый... он – вечен.

«Дождь прекращается, и на мгновение от него остаётся россыпь мельчайших алмазов, как если бы в вышине большая скатерть лазурно стряхнула с себя эти крохи», – что-что, а воспевание природы и правда было великолепным, и не столь важно, были ли это реальные описания или же воображаемые, читая их, я видела тот изумительный рассвет, я слышала ту ворчливую грозу, я чувствовала тот хлещущий ливень. Понимаешь его и в других аспектах. «Ужас от того, что нужно жить, встал с кровати вместе со мной», – это, надо признать, довольно жизненно, и я даже не шучу, потому что когда подобное настигает не из-за лени, а морального состояния, приходится очень тяжко (что, к сожалению, многие не понимают и потому осуждают). Отвращение героя к человечеству могло удивить своей грандиозной категоричностью, но, если подумать, его рассуждения не такие уж и дикие, потому что да, порой люди напоминают именно что безвольные растения с этим их всепоглощающим безразличием («...пока они не входят в наш дом, нас не интересует, в какие двери они стучат», – а что они будут делать, когда постучат и в их двери?). Про дружбу и любовь тоже было подмечено местами метко, в частности когда речь шла об обладании, ибо как один человек может претендовать на другого, если он в себе-то разобраться толком не может... Да, оглядываясь и видя, что творит человечество, в какой-то степени понимаешь героя и его побег из жизни в мечту, ибо там, в этих бесконечных сказочных просторах, усыпанных звёздами – «Я тайком творю созвездие и обретаю свою бесконечность», – нет ни грязи, ни предательства, ни потерь... Но так ли это?

«Никогда не стоит делать сегодня то, что можно позволить себе сделать завтра, да и вовсе не нужно ничего делать ни сегодня, ни завтра», – хороший советчик и наставления интересные... Герой пафосно заявлял, что реальность ему не нужна, но о чём тем временем были его мечты? О славе, власти и любви, о всём том, чего у него не было, но чего он желал. Это довольно печально, однако под конец уже просто не можешь испытывать жалость, настолько сильным стало раздражение. Это тот самый тип людей, которые утверждают, что они написали бы ту или иную книгу намного лучше автора, и так у героя было со всем («Но сколькими цезарями я был, сколькими верленами я был!», – когда у таких людей появляется какая-никакая власть, становится плохо всем). Утверждая, что у всех души одинаковые, рассказчик однако ставил себя выше всего рода человеческого, набрасывая на свои плечи изумительную белоснежную мантию; всё-то он понимал, всё-то он видел, и вообще, все такие глупые, фи (ни разу не сноб, не-а). Последние записи и вовсе изобиловали морализаторством, чего только стоили советы – внимание – “несчастным замужним дамам”: «Откройте створки окна той кошке, что есть в вас», – мне стало так неловко, будто я случайно взяла книгу, автор которой помогает дамам найти свою внутреннюю богиню (про менструацию особенно понравилось; а вы, уважаемый, знаток). И ведь он даже не насмехался. Так называемый «иронический наблюдатель самого себя» на деле оказался никаким не ироническим, он был до того помешан на себе, что не замечал, как нелеп в своей серьёзности. Впрочем, может, так оно и задумывалось?.. «Постоянно перебирая себя, я себя разрушил».

«Я поднимаю от старого письменного стола уставшие глаза... душа устала ещё сильнее глаз». Это было тяжело. Очарованная в начале изысканным слогом, под конец я была удушена повторением одного и того же, но опять же, я не думаю что критика уместна, ибо кто знает, что в итоге составил бы из своих разрозненных записей Фернандо Пессоа. Я во многом понимала героя, временами я его чувствовала (эпизод про колодец из сада очень задел), но я не склонна романтизировать подобное отношение к жизни, ибо в своё время была весьма близка к нему и знаю, насколько это утомительно и губительно. Но это выбор, не так ли? Даже когда и не выбор (звучит странно, но в этом есть смысл). Может, это ещё одна причина, по которой я так устала от этого писания, которое определённо нужно принимать дозированно, а не прожить, как в моём случае, за несколько дней. В любом случае, это был интересный опыт, который в очередной раз доказал, что подобное бегство является лишь мнимой свободой от тягот существования, и рано или поздно капкан всё равно схлопнется. Да, мы и правда можем быть ничем, и да, жизнь – это и правда смерть, медленное умирание... но ведь это всё равно жизнь. И её надо жить.

Тень смерти
С каждым гаснущим днём
Подступает ближе.
За окном темницы кружится
Весенняя снежная пыль.

«Книга непокоя» – это противоядие, поэтому перед прочтением непременно надо отравиться, минуточку.

Так-то лучше. Пока яд расползается по моим конечностям, хочу отметить, что труд Пессоа не столько книга, сколько феномен, явление, процесс, морок. Формально-то это книга, конечно, обложка есть, странички шелестят, но по своей сути это скорее демонстрация обнажённого сознания, акт эксгибиционизма под тусклым газовым освещением.

Мне нравится словоблудие, меня забавляют фигляры-пустословы, жонглирущие перед моим носом полыми шарообразными мыслями, которые на деле оказываются мыльными пузырями. Зарисовки Пессоа и его гетеронимов (слово-то какое пузырчатое!) – что те мыльные пузыри, красиво преломляющие пучки фотонов, и обречённые в конце концов исчезнуть. Что-то пролетает мимо, что-то даже не успеваешь заметить, а нечто лопается прямо о твоё лицо, и ты физически чувствуешь, что на твоих ногах слипаются веки. Какой замечательный образ! У Пессоа они всплывают неожиданно.

Я напоминал себе обезумевшего параноидального убийцу, который скормил на завтрак свиньям труп своего врага, а через сутки стал копаться в залежах навоза, чтобы отыскать фрагменты зубов и костей, которые могут каким-то образом навести полицию на мой след. Подобно этому безумцу, я копался в семантических нагромождениях, надеясь выловить ещё кусочек, ещё зубик, ещё жемчужинку, пока вязкая субстанция текста доходила мне до горла и начинала заливать носоглотку. Читая залпом, вы рискуете обнаружить себя глупым жучком, намертво застывшим в янтаре чужой тоски и скуки, до которой вам нет никакого дела.

Впрочем, я говорил о том, что перед прочтением надо отравиться. Отравиться повседневностью, системностью, рутиной, рецензиями игроков Долгой Прогулки , квартальными отчётами, скучными разговорами, несвежей рыбой, размышлениями о причине появления конденсата на туалетном бачке, подсчётом приятных мгновений, завтраками и ужинами, фильмами и пейзажами. Отравиться вообще всем окружающим до такой степени, чтобы просыпаться с мыслью: «вот чёрт, неужели сегодня опять жить!».
За неимением всех деталей паззла, я предпочёл отравиться чем-то более доступным: вином и напыщенной музыкой, которая не хотела залезать мне в мозг. В душном музыкальном зале после умеренного возлияния «Книга непокоя» налипла на мой разум как мокрое полотенце на гудящий похмельный лоб – идеально. Я ловил каждое слово, кивал головой и тихо потрясывал кривым пальцем, выражая своё согласие со скукой разума автора, которая поднималась откуда-то снизу, переливалась через страницы и накрывала меня с головой.
Я был демонстрацией картины мира в восприятии Анаксимена – раскатанный в плоский блин, омываемый тревожной музыкой-океаном и как бы пружинящий на воздушной подушке «Книги непокоя», пока мыльные пузыри образов лопались о мой длинный нос. Свежий эфир! Сладкое противоядие!

А потом музыка кончилась, снегопад остудил голову, меня заземлило и припечатало сверху камешком. «Книга непокоя» - это вам не амброзия, это крепкий такой булыжник, который надо по-всякому охаживать, чтобы отколупнуть что-то интересное рядовому читателю, а не знатоку слова, филологической деве и колдуну лингвистики.

Пока яд циркулирует по моему физическому воплощению, я вновь ощущаю прелесть словоблудия этого забавного португальца. Разрезать бы книгу на фрагменты, да вытаскивать время от времени, когда горькая повседневность будет невмоготу. Потому что если вы не отравлены, погрязать в чужом неотполированном сознании просто невыносимо, это как идти за болотными огоньками, надеясь, что они вас куда-то выведут. И иногда один тусклый огонёк разорвётся вспышкой, в которой вы увидите, что однажды он прочёл записки Пиквикского клуба, и величайшая трагедия его жизни в том, что он больше не сможет прочесть их впервые. И вы идёте дальше, ослеплённый этим прекрасным образом, но потом промаргиваетесь и понимаете, что вы по-прежнему в болоте, а кругом тоска, тоска и сплошная путаница, и вы идёте без цели и смысла, ваш проводник – слепой призрак.

Пожалуй, для меня ценность «Книги непокоя» обуславливается этими вспышками, оседающими на сердце, но бродить за этими вспышками неотравленным – смерти подобно, можно отравиться этими изящными предложениями, а не исцелиться ими. И начать раздражаться чужому счастью, потому что эти счастливые люди не знают, что они несчастливы.
А вот прочитали бы Пессоа, и сразу бы поняли, что на самом-то деле они глупцы (и они, и мы, и ты, и я), а жизнь наша - путаница и пшик.
Пейте отраву, ваше здоровье.

Я пришла в восторг, узнав об идее Пессоа писать свои книги от имени гетеронимов! Потрясающая возможность осмыслить видение мира от лица разных людей: согласитесь, это создаёт полноту картины, усиливая впечатления от прочитанного. Таким образом, мне кажется, писатель создавал для себя новые души. У меня гетеронимов оказалось не так уж много, как у Фернандо Пессоа, и сегодня я, пожалуй, в оценке книги дам слово и им.

Восторженный читатель

Удивительно то, что автору удалось в одном произведении объединить множество противоречивых мыслей и чувств: боль и красоту, тоску и восхищение, любовь и одиночество! В этом выразилась его неутолимая жажда ощущать всё это сразу. Мир воображения героя книги содержит в себе печаль обо всем живущем, мечты и страдания, в то же время неудовлетворенность этим миром, некая тоска и усталость от жизни, нечувствование и бремя чувствования, мука, испытываемая от тонкости и неуловимости собственных ощущений, и тут же опьянение существованием и даже иронические самонаблюдения. «Это похоже на лихорадку души», - и автор позволяет мыслям скользить, не задерживаясь ни на чём. Почти вся книга – это невероятно красивые описания самосозерцания человека, стремящегося отвлечь себя этим описанием от внешней жизни, заставляющие читателя погрузиться в себя, наблюдая за своими чувствованиями и ощущениями почти медитативно, параллельно описанному в книге. Он творит «пейзажи из собственных ощущений», пейзажи причудливые и тревожные, в которых трудно обрести умиротворение, скорей, наоборот: читатель теряет покой, пытаясь ответить на главный вопрос автора «Что для меня жизнь?» Беспокойство и «непокой всех времён» живут в поэтической душе бухгалтера Суареша: тоска о вещах невозможных и ностальгия по тому, чего никогда не было и не будет… Мы видим человека, совершенно беззащитного в жизни, человека без кожи, осознающего и мучительно переживающего бессознательность давящей на него действительности. Однако автор прав в своём утверждении:

Сердитый критик

У Пессоа абсурдно и противоречиво всё. То Бернарду Суареш с удовольствием погружается в самоанализ, то чувствования причиняют ему боль, при этом ему, всё же, хочется новых ощущений и он понимает, что их можно получить, только создав себе новую душу. Он не намерен касаться жизни, даже кончиками пальцев, и любить, даже мысленно. Но он любит, и в книге с упоением говорит об этом. Он мечтает, фантазирует, однако всё для него «бессмысленно, как скорбь».
Внешний мир, все остальные люди воспринимаются героем книги как «нелепая мешанина жизни и кошмар», как результат несварения духа в «однообразной грязи их жизни», вызывающей бессвязную смесь перепутанных чувств. Но он способен испытать любовь, и даже нежность по отношению к случайно встреченному прохожему, слабому, уставшему и такому же одинокому… Антагонизм психики Бернарду понятен не каждому, и я думаю, что если эта книга является душевным стриптизом эскаписта и мизантропа, то лучше бы он этого не делал, потому что он всего лишь обнажил несовершенство человеческой души. Он провоцирует читателя на ложное понимание сути вещей. Основной вопрос, который его волнует - «Кто я для меня?» - пугает, озадачивает, и, в какой-то степени отталкивает своей метафизической сложностью и депрессивностью, которая вполне может задеть читателя.
Даже персонажи книг и изображения на гравюрах для Суарешу ближе, чем реальные люди, а в их жизни ничего нового и красивого он не видит. Жизнь для него – тюрьма, а смерть – освобождение, «потому что умереть – значит не нуждаться в других». В жизни он ничего не видит кроме трагической пустоты, ибо сам не научился существовать. Такое чтение можно сравнить с китайской пыткой, когда тебе на темя вместо воды капает безысходность. Автор понимает, что его «книга бесполезна, ничему не учит» и не может напитать душу, как живительный родник землю, она «ручей, бегущий в пропасть».

SleepyOwl

Своеобразность мышления автора разбудила мой дух и моё воображение. У него своя эстетика искусства, литературы, уныния, отречения и прочих вещей, составляющих духовную жизнь человека. Кажется, что дни героя книги наполнены философией, но это всего лишь «критические заметки на полях его судьбы», которая представляет из себя лишь одно – созерцание своих чувств, величия ночи, тишины небес… Будущее его в прошлом, а слёзы его сухи… О самых тривиальных вещах он говорит необычно и красиво, используя оксюмороны, легкомысленно играя грамматикой и философскими понятиями. Бернардо Суареш, один из гетеронимов Пессоа, стремится любить, но спотыкается о реальные чувства других людей, которые не понимает. Такая двойственность поражает и притягивает читателя, ведь каждый желает разобраться в себе и знать, о чём же на самом деле он думает и чего хочет. Герой книги существует как бы вне жизни, а дорога повседневности для него тяжела и печальна. Он живёт иллюзиями, понимая бесполезность обладания ими, осознавая невозможность их материализации, и это никак не может его умиротворить. Я вижу как Суареш стоит у окна своей спальни, которое выходит на бесконечное поле, впитывающее в себя такой же бесконечный дождь: «Кто я для меня? Просто мое чувство». Одиночество его страшит, но более страшным для него является столкновение с реальной жизнью.

Невозможно выделить основную мысль произведения: каждая мысль, чувство, эмоция, их оттенки кажутся значимыми настолько, что начинаешь ощущать пульсирующую тяжесть в висках. Нелегко погружаться в текст, раскрывающий бесконечное Я человека, потому что его и понять-то можно только своим собственным абсолютным Я. Это книга, которая заставляет читателя погрузиться в себя, наблюдая за своими чувствованиями и ощущениями почти медитативно, параллельно описанному в книге, но при этом трудно обрести медитативную умиротворенность, скорей, наоборот, читатель теряет покой от странности обрушившихся на него вопросов.
Меня радует некоторое созвучие моих мыслей с мыслями поэта, который просто изумляет своей проницательностью в скрупулезном анализе чувств и ощущений отшельника, презираемого и забытого другими людьми.
Сюжета в книге нет, она состоит из фрагментов, а часто из обрывочных, как бы недодуманных до конца мыслей, и любая из них может стать ключевой мыслью автора. В подобном необычном логоцентризме и выражена нетрадиционность книги: в ней нет начала и нет конца, её можно начать читать с любой страницы и она при этом совершенно не утратит своего смысла.
«Книгу непокоя» надо читать неспешно, смакуя каждую фразу, перечитывать и возвращаться назад к прочитанному, так как её невозможно прочитать быстро. Тем не менее, читателю довольно тяжело сосредоточиться на чтении: буквально час-полтора, и перестаёшь впитывать прочитанное. Необходима колоссальная концентрация внимания на тексте несмотря на то, что это поэзия в прозе. И этот факт я вынуждена констатировать как негативную сторону книги, как бы она мне самой ни нравилась.

- говорили древние. Чего уже не скажешь о жизни Фернандо Пессоа, великого португальского поэта.

«Do I contradict myself? Very well, then, I contradict myself. I am large -- I contain multitudes». Walt Whitman

Есть ряд профессий, которые тесно связаны с языком, речью, словами. В рамках этой группы можно выделить те, в которых главное — убедить своего партнёра по контакту в чем-либо. Есть ещё те, суть которых заключается в том, чтоб выразить себя с помощью языкового пространства (пожалуй, даже знакового, символического). А есть подгруппа, ядром которой является объяснение чего-то другому человеку. Естественно, бывают смешанные типы занятости, которые подразумевают соединение нескольких вариантов или даже всех трёх. Тем не менее, нечто из вышеперечисленного всегда будет первой скрипкой.

Как правило, педагогика предполагает объяснение в качестве первой скрипки.
И хотя я в большей мере являюсь аналитиком, а не педагогом, тем не менее в этих оркестрах есть и общие звуки. Когда нужно обьяснить, то постоянно ищешь то, через что объяснение возможно: примеры, аналогии, элементы для сравнения.

Творчество Фернандо Пессоа хорошо подходит для того, чтоб показать, в чем заключается суть перехода от классической философии к неклассической, а затем и к постнеклассической. «Книга непокоя» подходит для этих целей куда лучше его поэзии, потому как она не только по содержанию идеальна для этого объяснения, но ещё и весьма подходяща по форме.

Когда говорят о классическом и неклассическом взгляде на культуру, о классической и неклассический философии то, как правило, во главу угла ставят противопоставление рационального и иррационального. Рационализм Гегеля против иррационализма Шопенгауэра. Позиция, согласно которой ядро человека — разум и позиция, в рамках которых показывают, что не разумом единым живет человек, что есть подвалы бессознательного, чувственные искажения, томления, состояния, которые невозможно подчинить разуму, тем более — которые невозможно уничтожить при помощи разума. В рамках неклассического подхода становится интересно не только и не столько то, как человек познаёт, но то, как он чувствует и почему он так чувствует, почему он реагирует на познаваемое и познание определённым образом.

Конечно же, Пессоа бросается в воды существования. «Книга непокоя» представляет из себя попытку не просто описать сложнейшие состояния, но и вызвать близкие или аналогичные состояния у читателя. Например, он пытается описать тоску, вызванную невозможностью зафиксироваться в неком временном промежутке так, чтоб внутри промежутка быть динамичным (желание действовать в мечтах так, чтоб действия не тревожили мечтания). Пессоа пытается описывать скуку, но не как осознание статичности данного момента, а как осознание бессмысленности какому-то моменту быть как статистым, так и динамичным.

Если человек у Пессоа и мыслящее существо, то это мыслящий тростник вселенной, осознающий хрупкость и проходящесть всех своих ощущений, чувств, всех движений своей души. При этом желающий бытийствовать в небытие, отсюда и желание постоянно оказываться внутри самого себя, не выпадая в наружное (примат фантазий о действиях над действиями и отказ от близости с другими).

Таким образом, мышление гетеронима Пессоа (или полугетеронима, если уж следовать тому, что сам автор сказал о «Книге непокоя») оказывается рефлексивным. И это очень важно в контексте перехода от классического к неклассическому подходу.

Рефлексия — самоанализ. Сознание, направленное само на себя.

Сознание может быть направлено на познание внешнего мира (предметного, состояний других людей и т. д.), а может быть направлено на познание себя. На то, как оно само познаёт. Если направленность на себя — доминанта, то это может дать не только солипсизм (в этом случае выходить вовне смысла нет, все внешнее непознаваемо, всё нужное уже изначально внутри), но и установку на то, что находящееся вне сознания субъекта, не является объектами. Вне субъекта иные субъекты. Субъектно-субъектное восприятие мира, пришедшее на смену субъектно-объектному, я считаю не менее важным в неклассический модели культуры, чем смена рационального иррациональным.

Конечно, «Книга непокоя» — попытка описать с помощью инструментов разума абсолютно иррациональное. Но при этом «Книга непокоя» и про то, что субъективность осознаёт наличие субъективностей вокруг, что приводит к возникновению размышлений о том, а нужен ли контакт с ними и что он может дать или чего может лишить.

Использования бинарных оппозиций — один из отличительных признаков классического подхода. На первый взгляд, у Пессоа бинарные оппозиции есть: противопоставление мечты и действия, фантазии и реальности, женского и мужского. Однако, португальский автор с помощью классического инструмента достигает неклассических целей — освещает экзистенциальную проблематику. Он демонстрирует, что жизнь может быть более глубоко описана как набор перетекающих одно в другое состояний, нежели как набор фактов. Для Пессоа белее важным является то, что личность переживает по поводу неких данностей, чем сами эти данности.

Непокой — характеристика динамичная. Это безостановочность. Это изменчивость. Это и есть жизнь, так как мертвое не меняется.

Вот и получается, что хотя герой и повторяет постоянно, что он — человек мечтаний, а не действий, человек внутренней реальности, а не внешней, но это не отменяет того, что он — живой. Герой будто бы пытается показать, как он стремится отстраниться от жизни. Но даже отстранение — движение.

Хотя разум показывает нечто (доказательство через речь своей невключенности, выпадение из жизненного), внеразумное показывает иное (интенсивность жизненного). В определённый момент читатель может не просто понять, но почувствовать, что Пессоа ли, его гетероним, полугетероним, лирический герой в жизнь прямо утоплен. Он — не подобие внешнего. Не внешнее его делает. Это его реакции на самого себя, реагирующего на мир, создают его.

При этом сами грани внутренней и внешней реальностей начинают размываться. Как, кстати, нивелируется граница между мужским и женским вот в этом фрагменте: «Те из нас, кто не является педерастом, хотели бы набраться храбрости им стать. Отсутствие вкуса к действию неизбежно делает женственным. Мы потерпели неудачу в нашей истинной профессии – быть домохозяйками и повелительницами, – не делая ничего, чтобы понять свой пол в этом нашем воплощении».

Конечно, я настаиваю на том, что нет прямой связи между гендером и сексуальностью, а Пессоа именно такую связь и проводит в «Книге непокоя». Однако, сложно не заметить признание того, что в структуре личности есть и Анима, и Анимус. По крайней мере, может быть. Вне зависимости от того, как автор относится к тому, что признает.

Единственная бинарная оппозиция, которой, казалось бы, Пессоа остаётся верен в «Книге непокоя» — противопоставление тела и духа. Вот даже не души, а именно духа. Например, он говорит следующее: «Мужчина– другое существо. Если ему необходимо низкое, порекомендую ему связи со столькими женщинами, со сколькими он сможет: пусть делает это и заслуживает моего презрения... А высший мужчина не имеет потребности ни в одной женщине. Для его наслаждения не нужно сексуальное обладание. Ну а женщина, даже высшая, не вместит подобного: женщина по сути своей сексуальна».

Учитывая, что сам Пессоа выступает как существо высшее, то вот этот абзац закономерен: «Я люблю так: останавливаюсь на красивой, притягательной или каким-либо другим образом приятной фигуре женщины или мужчины – там, где нет желания, нет и предпочтения в отношении пола, – и эта фигура меня ослепляет, меня увлекает, захватывает меня. Однако я не желаю большего, чем видеть ее, и не знаю большего ужаса, чем возможность узнать ближе и говорить с реальным человеком, которого эта фигура, очевидно, представляет».

Противопоставление тела духу (то есть не чему-то, вмещающему жизненность, как душа, но тому, что вмещает разумное), а не просто душе характерно для зрелого Средневековья (стоит вспомнить Фому Аквинского). И там как раз оппозиция для понятия «тело» имело и антисексуальный характер (в той же Античности такого быть не могло). В «Книге непокоя» получается занимательно: Пессоа отдаляется от всего сексуально-телесного, но при этом само интеллектуальное (а апофеоз интеллектуального — символические системы, то есть и язык) оказывается у него чувственным.

Пессоа живет в предельно чувственной среде, его царство духа приобретает свойства телесного. Даже наслаждение описано как пограничное: реакции тела и сознания оказываются слитыми. Таким образом, со всеми бинарными оппозициями Пессоа разделывается, не смотря на то, что они постулируются.

«Книга непокоя» стала не просто работой, которая вместила в себя все актуальные культурные тенденции, тенденции неклассический мысли. Это ещё и текст, в котором прослеживаются постнеклассические элементы.

Как известно, у Пессоа было множество гетеронимов. Использование их позволяет не только выйти за пределы Я, но и собрать целостное Я, получив возможность выразить те наслоение себя, которые, являясь будто чуждыми Я, именно этим Я и продуцируются. Так или иначе, но даже тот факт, что в «Книге непокоя» Пессоа встречается с рассказчиком, а потом этот рассказчик, то есть его гетероним, цитирует на протяжении текста других гетеронимов, демонстрирует расползание автора. Но это расползание в рамках границ одного Я. Оно оказывается многогранным. Одновременно существующим и несуществующим.

Таким образом, реализуется не просто самоубийство автора (по Бланшо писать — убивать себя), но при этом и одновременное рождение в другом воплощении. Субъект одновременно стремится и к жизни, и к смерти (что усиливает идею, согласно которой гетероним «Книги непокоя» отстраняется от жизни, на самом деле погружаясь в жизнь, о чем я уже говорила ранее). Так что это перед нами? Биография без фактов, как назвал ее автор или танатография без фактов? Нам описывают жизнь или умирание? И что вообще такое жизнь?

Классическая культура искала бы однозначный ответ. Неклассическая признала бы, что любой полученный ответ относителен. Постнеклассическая скажет, что ответ — кот Шрёдингера. Это все ответы вместе. Реальность и истинность множественности.

О ком нам сообщает «Книга непокоя»? О Пессоа, всех его гетеронимах и даже о нас самих.

«Книга непокоя» — отличное произведение для тех читателей, которые готовы за афористичность высказываний и возможность стать автору партнером по интеллектуальным исканиям, простить отсутствие сюжета.

Лингво метафизической психологии для самых наивных
Мой псих. куратор по управлению гневом сказал однажды, что мне нужно проявлять больше понимания к людям, нужно учиться ставить себя на их место и через это переводить их слова и поступки на доступный для меня психо-эмоциональный язык. Поэтому я решил попробовать переводить книги с русского на человеческий. Отличный образчик для практики — «Книга непокоя».

Вступление
Сколько прекрасных книг разбилось о скалы разочарования из-за ожиданий неподготовленных читателей! Сколько гениев было не признано и не понято! Я взялся за перевод этой книги, чтобы избежать подобной ошибки.
Книга принадлежит перу четырех, если не пяти людей: Фернандо Пессоа сперва писал ее от лица Винсенту Гедеша, потом автором стал Бернардо Суареш, и в конце к ним добавилась колоссальная работа составителя и переводчика. Разные отрывки, написанные в разные годы, нескомпанованные, подходящие под замысел и неподходящие. Фрагментарны даже сами отрывки. Книга, по сути, не является книгой — это франкенштейн из кусков текста, сшитых воедино общей нитью тревожности, неупокоенности, которую испытывал автор-герой. Такой франкентекст не скован условностями, поэтому ни в чем не ограничивает читателя. Можно с равным успехом начать чтение в любом месте, прерваться в любой момент и потом продолжить со случайной страницы.
Впрочем, особо чувствительным я бы рекомендовал начать с послесловия. Вступление — это начало мистификации, когда Пессоа отделяет себя от книги и от Суареша, делая вид, что это кто-то другой, сонный, вечно уставший, бессвязно мечтающий и равнодушный к жизни. Если начать воспринимать книгу всерьез, будет трудно в дальнейшем понять ее. Да-да, автор-герой не раз отрекался от понимания, он бы возненавидел меня за саму эту попытку, но я все равно постараюсь. Потому что, только поняв, я смогу позволить себе роскошь быть загипнотизированным «Книгой непокоя» — в чем, собственно, и заключается ее предназначение.
Для пущего эффекта ее лучше читать в ночи, когда дневные заботы и острое ощущение реальности притупляются, а то и вовсе сходят на нет.

Анализ «Книги непокоя»
Автор/герой: Пессоа/Суареш
Лиссабон, 1929 год
Перевод с русского на человеческий Андрея Фрабинова

По сути — бессобытийный дневник (плюс сборник Больших отрывков), точнее, события в нем изредка мелькают, но не более, чем необходимо, чтобы дать пищу для дальнейших размышлений. Дневник мыслей, прогулок по городу, скованных телодвижений, состояний. Обычно сонных, часто бессвязных и, тем не менее, — цельных в своем эмоциональном рисунке.
По сути — целая книга о том, как ничего не делать, наблюдать жизнь со стороны, завидовать всем, кто этого не делает, да и вообще всем, считать свою жизнь чудовищной ошибкой — и продолжать ничего не делать. Это книга непокоя — и бездействия. Книга Небытия.
Весь мир — тюрьма, и даже смерть не приносит избавления. Суареш — дитя своего времени. Рассмотрим подробнее, кто же такой Суареш.
▌По мнению автора-героя, вся жизнь — ожидание, которое можно считать и тюрьмой, и проходным двором, и трактиром, и балом, и спальней брачующихся, и отхожим местом — всё зависит от человека. → Он не из проживателей, а из наблюдателей. Он больше философ, чем поэт.
▌Наслаждается предвосхищением вечера и ночи, особенно ранними осенними сумерками, которые обещают сон и отдых от работы, поэтому в таком предвкушающем состоянии ему даже лучше работается. Такое состояние напоминает ему о полном истомы прошлом. Он становится мягким и нежным по отношению к окружающим. → Он — ценитель лени? О нет, как только предвкушение заканчивается, он остается без сна и покоя, исполненный ностальгии и отчаяния. Суареш ценит предвкушение жизни, но не жизнь.
▌Отречение — единственная возможная победа. «Побеждает тот, кто никогда не получает своего. Силен только тот, кто всегда недоволен своим положением. Лучшая багряница — это отречение». → Суареш отрекается от жизни.
Отречение — это власть. → Хочет властвовать над собой.
▌Вся его суть в одной фразе: «Я хочу быть собой, не скованным какими-либо условиями». Как я это понимаю... В этом мы похожи. → Его отрешенность — и есть независимость от любых условий.
▌Автор-герой считает, что и вера, и разум являются тюрьмой, любые идолы — тоже тюрьма. Только искусство может по-настоящему освободить. → Он из художников в самом общем и высшем смысле этого слова. При этом жизнь невозможно выразить в искусстве. Поэтому даже когда Суареш записывает себя — он не может быть уверен, что обнаружит в записанном именно себя. Искусство не может передать подлинных чувств; если нечто можно передать, значит, оно не подлинное. «Многим покажется, что этот мой мной написанный дневник является слишком искусственным. Но это — моя натура — быть искусственным».
▌Раз Суареш не способен на естественные чувства — значит, он и есть произведение искусства. → Во всяком случае, такая у него мечта — быть произведением искусства.
▌Автор-герой боится тюрьмы больше, чем смерти. Все негативные эпитеты и метафоры связаны с тюрьмой. Но не той тюрьмой, куда бросают преступников, а той, из которой невозможно вырваться, потому что весь мир — тюрьма. → Он предпочел бы небытие бытию.
▌При этом выйти из зоны комфорта для него смерти подобно. Работа и дом на одной улице ограничивают ею же пределы обозримой реальности. «Если бы на моей ладони лежал весь мир, я уверен, что променял бы его на билет до улицы Золотильщиков». → Он из интровертов-консерваторов. С другой стороны, нежелание перемен показывает, что он ценит то, что имеет.
▌В обществе автор-герой (или все-таки только герой?) теряется, разговоры нагоняют на него сон; и только воображаемые друзья и призрачные беседы с ними интересны и реальны. → Он интроверт, который не только не хочет выйти из зоны комфорта, но — паче того, — даже не подозревает, что мог бы жить иначе, стоило бы ему только выйти из зоны комфорта.
Я приписываю ему неспособность учиться на собственном опыте. Текст отличается постоянством — автор-герой не растет над собой в своем мастерстве. Неизменные и его чувства на протяжении книги. Конец дождя или увольнение конторского служащего, выдуманная беседа незнакомцев в таверне или случайный прохожий, который идет бесцельно, но торопливо, смерть старого парикмахера — все это для Суареша события одного порядка.
▌Автор-герой часто мечтает, но все же не утрачивает связь с реальностью, которая составляет резкий контраст с мечтами. Он антиромантик, поэтому высмеивает свои грезы, отрекается от них и отбрасывает их от себя. И продолжает мечтать о несбыточном! Суть антиромантизма в том, что Суареш лишен иллюзий в отношении себя. Но это не мешает автору-герою часто оказываться во власти фантазий — благодаря им Суареш чувствует себя счастливее. Человек мечтающий живет более полной и насыщенной жизнью, чем человек деятельный, а наше субъективное ощущение жизни, в конечном счете, — единственное, что важно.
Суарешу больно от того, что мечты никогда не станут реальностью, и что выдуманные события из его жизни никогда не случались и не случатся. Или больно от того, что нельзя с головой, навсегда погрузиться в мечты. Мечты не радуют, потому что Суареш считает их несовершенными.
Мечтать — это еще и мудро. Безразличие к самому себе — наибольшая власть над собой. Безразличие мечтателя помогает ему выделять в объекте мечтания то, что в нем есть от мечты, и оставлять в реальном мире то, что в нем есть от реальности, — и это дает ему наибольшую власть над собой. А что еще Суарешу нужно?
▌Анализирует себя, занимающегося самоанализом, прикидывает, не превратится ли самоанализ в точную науку будущего со своим инструментарием и огнестрельным оружием. → Фрейду бы это понравилось.
Часто говорит о том, что хотел бы быть кем-то другим, потому что ненавидит свое существование.
Но подлинное отвращение у Суареша вызывают люди, которые пытаются узнать его поближе и даже думают, что узнали, когда решают, будто он похож на них. → Суареш бы возненавидел меня за фразу, оброненную выше. Суареш бы возненавидел меня за саму мысль о том, чтобы «перевести» его на понятный мне психо-эмоциональный язык путем сравнения себя с ним. «Я всегда отказывался от того, чтобы меня понимали. Быть понятным — бесчестить себя. Предпочитаю, чтобы меня принимали всерьез, как того, кем я не являюсь, не зная меня как человека, во всей чистоте и естественности».

Послесловие от переводчика
Продираться сквозь франкентекст тяжело. Складывается впечатление, что Суареш перманентно усталый, и сонный, и печальный — и не хочет, чтобы его понимали. И совсем не беспокоится о том, что его никто не читает. (Ну еще бы, писал книгу 16 лет и только один кусок опубликовал). Чем дольше читал «Книгу непокоя», тем яснее осознавал (вспоминал, точнее), что этот текст является дневниковыми записями Пессоа, которые тот фиксировал на грани сна и усталости и приписывал своему полугетерониму Суарешу, — то есть текст выдуман и невыдуман одновременно. Поэтому я не ставил перед собою цели отделить автора от героя. Но попытка поставить себя на его/их место оказалась настолько успешной, что пришлось потратить много времени на отделение себя от непокоя. На какое-то время завяжу с переводами.

И я восхищен тем, с каким искусством автор воссоздал в герое печаль и равнодушие, смуту и безразличие, взгляд наблюдательный и взгляд, бессмысленно вперившийся в пустоту. Не так уж сложно создать персонажа, который вызывал бы у читателя скуку. Но Бернардо Суареш — не персонаж, это почти и есть сам Пессоа; не весь, только отдельные его мысли, записанные в особенном состоянии. Он не совсем реален, однако говорит ровно то, что думал в то мгновение автор. Поэтому, какие бы чувства он ни вызывал, среди них точно не окажется двух: сострадания и скуки.

И в какой-то момент Суареш наконец переходит к подлинной своей природе. «Я превратил себя в вымысел о самом себе». Или Пессоа прочувствовал себя вымыслом, сблизившись с Суарешем, или Суареш в силу своей роли пришел к тому, что стал рассуждать о природе вымышленного себя. В конце концов признал, что он — лишь часть кого-то. И я был загипнотизирован силой, которая таится в трех предложениях, оставшихся после перевода «Книги непокоя» на человеческий язык:
Он изваял себя сам. Хотел быть произведением искусства — и у него получилось.
Суареш — не человек, Суареш — это книга непокоя.

Пессоа считается главным поэтом Португалии 20 века, одним из лучших испаноязычных поэтов и просто гением. Проверить это я не в состоянии. По нескольким небольшим стихотворениям, что я прочел (а для меня это уже своего рода достижение, поэзию я не люблю и не читаю), сложно судить о гениальности. К тому же стихи переведенные, мне кажется, что корректно оценивать переводную поэзию вообще достаточно сложно. Так что я заранее согласен с самыми высокими оценками творчества Пессоа, пусть будет гением.

Пессоа создавал многочисленные личности, от имени которых он писал, так называемых гетеронимов. У этих личностей, помимо имен, были внешность, биография, особенности характера и прочее, присущее живым людям. Пессоа не просто выбирал от чьего имени издавать то или иное произведение, по собственному свидетельству, он писал от конкретного своего внутреннего Я, в зависимости от стиля, настроения и прочих факторов, а если ни одно из его имен не подходило, он придумывал новое. Основных гетеронимов у Пессоа было три. Современные исследователи насчитали в общей сложности 136 вымышленных авторов. Поразительная совершенно цифра.

Рассматривая «Книгу непокоя» как цельное произведение, нельзя сказать, что роман создан Пессоа, хотя написан он, безусловно, им. Этот роман состоит из более чем пятисот кусков. При жизни автора было опубликовано лишь 12 из них. После смерти, в 1937году, был обнаружен огромный сундук с его записями. Там, в отдельном конверте лежали еще триста записей. В дальнейшем исследователи, работавшие с наследием Пессоа, обнаружили еще около 200 фрагментов (или того, что они посчитали фрагментами). В итоге книга впервые вышла в 1982 году, то есть через 45 лет после смерти автора. Мы не знаем, как выглядела бы эта книга, если бы ее издавал Пессоа. Да и выглядела бы как-то вообще.

Сам Пессоа называл этот роман «биографией без фактов». По легенде, придуманной автором и изложенной в предисловии, он познакомился с неким бухгалтером, который всю жизнь писал книгу. Таким образом, сам Пессоа выступает в качестве издателя, не более. Так что перед нами еще один гетероним (впрочем, автор называет его полугетеронимом, справедливо обращая внимание, что наш бухгалтер не альтер-эго, а всего лишь лирический герой.

Единственное и главное впечатление от этой книги – как заблудиться в голове гения и выжить.Этот роман абсолютно хаотично собран, в нем нет центра истории, в нем вообще нет истории. Это огромное нагромождение хаоса мыслей и чувств гения. Этот роман считают философским. Пусть так. Я не очень опытный читатель философов, но мне казалось, что в философских построениях должна быть некая логика. Эта книга напрочь алогична. Афоризмы Пессоа красивы, нелепы и в большинстве своем непонятны (впрочем, сам автор и не против глупости читателя, «Я всегда противился тому, чтобы меня понимали. Быть понятым значит продать себя»). Такую книгу мог бы написать лорд Генри из «Портрета Дориана Грея», если бы прожил еще лет сто или пятьсот.

«Я хочу, чтобы прочтение этой книги оставило у вас впечатление тоски, переливающейся в сладострастный кошмар». Первая часть исполнена. Чтение этой книги превращается к копание бесконечного (а при чтении Пессоа 500 страниц это почти бесконечность) рва. Очень мило со стороны автора, что он расставил множество вешек, напоминаю, фрагментов более пятисот. Так и читаешь. Еще фрагмент. Ну ладно, еще фрагмент. Ок, еще парочку и спать. И так далее. Читать этот антироман (еще одно определение для этой книги) невыносимо тяжко. Однако, как в тяжелой монотонной работе можно найти какое-то успокоение души, так и в этом романе есть что-то невыносимо притягивающее. Я сам себе не могу дать ответ почему я это прочитал. Так что объяснений не будет.

«Я подношу тебе эту книгу, потому что я знаю, что она прекрасна и бесполезна». Пожалуй, лучшее определение. Прекрасна и бесполезна. Я вообще мало что из нее вынес. И лишь общее ощущение глубокой тоски. Возможно, я совершил ошибку. Может читать все это надо было по паре-тройке фрагментов в день. Может в таком виде стало бы понятнее и не так тоскливо. Но, с другой стороны, есть риск уйти в глубокую длительную депрессию с непредсказуемым итогом.

Резюмирую. Потеряться в голове гения – тоже опыт. Нужен ли он – каждый сам решает. Но никаких рекомендаций по этой книге сделать невозможно. Она просто есть, а читать ее или нет ...

Коль мир наш - огромная ложь,
Ложь - весь мир, как его ни кличь.
Попробуй: ничто уничтожь,
Сумей-ка: ничто возвеличь.

Колдую над выдумкой зыбкой,
Удастся, когда удала.
Я выберу ту, что с улыбкой,
Иль вымыслю, чтобы была.

Умение в жизни настелет
Нам соломки - и падать краше,
Завянет цветок и на стебле,
И в петлице завянет нашей.

А ценность превыше цены,
Ей не надо иных прикрас,
Но - выполнить то, что должны,
Обойдясь без трескучих фраз.
Фернанду Пессоа

"Книга непокоя" - очень неоднозначное произведение с особым настроением и сложной атмосферой. Аннотация обещала автобиографические излияния Бернарду Суареша, помощника бухгалтера в городе Лиссабоне, одной из альтернативных личностей поэта. И хочу вам сказать, это очень мрачный тип. Сумрачно депрессивный, который не может лучезарно смотреть на мир, радуясь каждому прожитому мгновению. С первых страниц нас постепенно накрывает его томящаяся душа, его "непокой", его стремление к чему-то, чего невозможно достичь. Он болен жизнью, и эта болезнь для него мучительна. Если честно,я так же была больна этой книгой -оччень тяжело она у меня шла. Другие - глотались мгновенно, тем более на каникулах было время насладиться чтением вдосталь, но эта... Больше 20-30 страниц за раз не получалось, и все -внимание переключается, и перестаешь ощущать внутреннее присутствие в книге. И надо отвлечься, чем-то иным позаниматься, а потом только продолжить общение с Суарешем-Пессоа. Поэзия в прозе рафинированного эстета Пессоа позволяет насладится формой, но угнетает настроением содержания. О боги, я пишу ему в подражание, надо прекращать. В дополнение к этому, к стыду своему, перемежала это чтение с легковесными и легкомысленными развратно-романтическими сказками,которые конечно не способствовали усвоению столь сравнительно тяжелой пищи для чтения. Конечно ощущается пропасть между этими качественно разными слоями литературы, небо и земля, наглядно видишь стиль, слог, богатство образных сравнений и лексического запаса слов. Видишь, что автор - талантливый человек, неравнодушный, имеющий свою концепцию восприятия бытия. Но видишь и то, что автор (или вполне возможно, допускаю, что приложил свою руку и переводчик) с упоением относится к "упаковке" своих мыслей, афористичности, не затрудняясь стройностью общего изложения, отслеживанием повторов и тому подобными вещами, как и передозировкой одноформатных мыслеформ. И сама эта его концепция немного удручает, лишает радости мимолетных мгновений жизни. Все тлен, суета сует, адский сон. Чем дальше читала, тем сложнее было заставить себя понимать героя и продолжать с ним общение. Возможно это просто не мой автор-прозаик, подумала я и полезла искать его стихотворное выражение таланта. Не знаю как в оригинале, но в прочитанном мной переводе - достойно, прекрасно образно, вариативно, но так же мрачно и безысходно. Да, именно, почитав его стихи, понимаешь, что тема депрессивного мировосприятия ему в целом очень близка как в прозе, так и в поэзии:

Сколько муки и разлада
Позади и впереди!
Ничему душа не рада,
Бесполезным сгустком хлада
Сущая в моей груди!

И тоска – повсюду та же!
До конца – самоотчет!
Корабли без экипажей
И слепца в дорожной саже –
Ничего их не спасет.

Все в тревоге и в тревоге,
А душа вершит вдали
Труд бессмысленный, убогий –
Умер путник на дороге
И пропали корабли.

Вердикт: в том виде, в котором оно опубликовано, читать такое нужно или под потребность в пессимистичном чтении, когда душа просить подтверждения унылого состояния или очень-очень дозировано, как прекрасно исполненные сообщения "мудреца по поводу", сбивающее тебя с неба на землю.

Какое количество окружающих вас людей задумывается над... скажем так "описанием" своей жизни? Кто из них может написать не "на работе устал, начальник мудак, вот грусняшечка, пойду поем", а рассказать о своих чувствах такими словами, которые сперва сложно воспринять? Лишь после, раздумывая над ними, ты понимаешь, что иногда чувствуешь то же самое. Остались ли еще люди, которые садятся и активно думают - какое у меня мнение о религии, какое у меня мнение о любви и одиночестве? Как я вижу творчество в своей жизни и если ли оно у меня в принципе? Нет, конечно, у меня был пример, живший со мной в одной квартире, который перед зеркалом размышлял вслух на разные темы, рассказывал анекдоты и шутки, выбирал подходящую улыбку, но это скорее направлено на социум, чем на внутреннее понимание.
За время чтения я несколько раз меняла свое мнение - сперва мне показалась, что Книга непокоя написана единым порывом размышлений. Человек просто садился и в стиле "утренних страниц" (я попыталась найти адекватную ссылку на объяснение техники, но, блин, сайт "ты богиня" сделал мой день) изливал на бумагу все, что было у него на душе и на сердце. Это как способ слить ненужные в голове мысли, очистить ее, видеть все более четко. Отсюда и помесь мыслей с симпатией к своему начальнику. Это, кстати, очень интересная тема для размышлений. Наверно, уже все упомянули в рецензиях, что "герой - это Альтер эго автора". Но для меня эта симпатия была слишком реальной, слишком живой. Ощущение, что автор создал этот образ с реального персонажа, вызывающего расположение.
Затем, я все больше приходила к выводу, что данная книга скорей написана не потоком, а при наличии большого количества времени, и поэтому очень собрана и структурирована. Словно автор потратил долгое время на размышления, записал все свои идеи-мысли на бумагу, разобрав совершенно разные темы, и после собрал все в одной книге.

В самом тексте я не увидела той тоски или скуки, что пытался показать автор, это были размышления на тему, а размышления не могут быть скучными. Ты можешь только либо согласится с ними, либо нет, просто взять эту тему, уйти в свой "уголок размышлений" и делать выводы свои. Тут пришлось словить себя саму на мысли, что можно, конечно, постараться высказать свое мнение красиво, больше следя за красотой речи, чем за правдивостью мысли. Как некоторое желание быть замеченным, желание быть понятым, несмотря на то, что ты размышляешь об одиночестве, и тебе оно нравится. Я в начале книги даже Пессоа обвиняла в этом, но затем полностью от этого суждения отказалась , и замечать стала такое за собой.
Книгу читать стоит будучи в достаточно меланхоличном настроении, главное - не сгустить себе краски сильнее.

Не сложилось у меня с прозой Пессоа. Видимо, мои ожидания были завышенными, благодаря прекрасной прозе модернистов-поэтов, но это другое. Во-первых, книгу (по его словам) написал не он, а вовсе даже некий очкарик-бухгалтер Бернадр Суареш (угу, Пессоа просто мимо шёл), во-вторых, почти бессюжетный поток сознания, щедро сдобренный мнимо-философскими афоризмами, модными во все времена, оказался слишком вязким и навязчивым для меня. Могу предположить, что книга пришлась не ко времени, и всё-таки я решила, что предпочитаю Пессоа-поэта Суарешу-прозаику.