Потерянный и возвращенный мир

Маргарет Митчелл писала "Унесенных ветром" 10 лет. Васнецов "Богатырей" - 17. Александр Иванов "Явление Христа народу" - 20 лет. Лев Засецкий свои заметки - 25 лет. Записи последнего не обладают ни художественной, ни литературной ценностью, но тем не менее являются несравнимо большим подвигом, чем шедевры знаменитых авторов.

Представьте, что вам 21 год. Вы студент механического института, и вся дальнейшая жизнь предстает перед вами во всем своем великолепии, и будущее прекрасно. Впереди завод, аспирантура, труд на благо своей родины (и для вас это не пустой оборот речи). Но 22 июня 1941 года вносит в ваши планы коррективы, а наступление в марте 1943 года меняет ее в корне: осколок попадает в затылочную часть головы, и вы просыпаетесь абсолютно другим человеком. Вас спрашивают: "Как вы себя чувствуете, товарищ Засецкий?". А вы понятия не имеете, кто этот Засецкий. Вы просыпаетесь ночью от странного чувства в области живота, но не знаете, что это: вы чувствуете, что что-то нужно сделать, что это какая-то потребность организма, но не знаете какая. Вы смотрите на надписи на двери, и вам кажется, что это написано не по-русски. Вы не помните имя матери, слов "стол", "кошка", "карандаш". Но, ввиду специфики повреждения, вы осознаете свое положение. Вы осознаете кем вы были, и понимаете, в какой раздробленный кошмар превратилась ваша жизнь. Вы даже убеждаете себя, что это сон, потому что не может же с вами, молодым, красивым, умным, такое произойти, но сон как-то слишком затягивается. И тогда вы начинаете учиться заново, как пятилетний ребенок, и собирать свою память по кускам. Внезапное открытие: не обязательно писать по буквам, можно задействовать сохранившуюся в руке моторику, - дает вам потрясающую возможность. Вы можете писать. Пусть вы не в состоянии прочитать собственный текст, вы можете писать. И ваша жизнь обретает какой-то смысл: записать все, чтобы слова немного осели; записать свою историю, чтобы помочь ученым в исследовании работы мозга; чтобы люди поняли, насколько удивительным инструментом они обладают.

Слова распадались. Чтобы составить фразу, нужно было писать уже пришедшие слова на бумагу, иначе они потеряются, когда придут новые. Чтобы вспомнить нужные, точные, он слушал радио и ждал, когда их скажет диктор. Иногда, в лучшие дни, он писал по две страницы, и пару дней после мучился от страшной головной боли. При этом процесс запоминания новых слов был осложнен нарушениями картины зрения:
(схема зрительного поля до и после ранения, нарисованная самим больным)

Нам кажется, что все очень просто и очевидно. Вот стол, на нем стоит чашка, слева от нее лежат ножницы. Но этот подход в корне не верен, наш мозг оперирует миллионами ассоциаций, отношений, инверсий:

И Лев Засецкий посвящает всю свою оставшуюся жизнь распутыванию этих лингвистических детективов. Загадочных соотношений слов: в чем разница между маминой дочкой и дочкиной мамой? Кто из них кто? А чем отличается брат отца от отца брата? И как понять, если человек говорит тебе: "Если бы я не успел на поезд, я бы его не встретил" - успел он или нет? Встретил или не встретил?

Это не трогательная история в духе "Цветов для Элджернона", она вообще имеет небольшую художественную ценность: Засецкий не писатель, Лурия - врач, - в ней нет ни хорошего, ни плохого конца, но это книга о подвиге. Об огромном труде человека, который, осознав свое ужасающее положение, не сдался. Который до последнего трудился, всегда пытаясь выполнять хотя бы самую простую работу, чтобы не чувствовать свою бесполезность. Человека, который пусть и не собрал свой мир из миллиона разрозненных кусков, но ни на секунду не прекратил за него бороться. Он хотел назвать свои записки "История страшного ранения", а назвал "Опять борюсь...".

доктор дал мне эту. книгу прочитать и сказал что похожий на меня. книга маленькая я быстро. но не понял что.

там у человека было ранение и он. я тоже забываю часто бывает начну и забываю он тоже. он в сарай пошел и забыл закрыть козу я бывает пойду на улицу и забыл. может в магазин или в аптеку я рецепт кладу в карман или список покупок и сразу ясно куда.

я тоже часто не могу их вспомнить как сказать. вот в книге написано я листал когда читал а как называется. я помню но сказать не могу забыл его. когда их листал я помнил а сейчас только помню как старался не забыть. я потом вспомню и скажу как называется которые я листал. но вот у человека там все красиво написано он все помнит а я забываю их когда нужно как раз.

я тоже их постепенно вспоминал многие совсем забыл или не совсем. вот такое например писатель я раньше думал вот то чем пишут это писатель а это ручка. теперь такие непростые стали я не все понимаю до сих пор как будто загадку.

про отца брата и брата отца это легкая для меня. это разные люди они. только надо говорить правильно не отец брата а отец и брат это разные. у меня есть отец и у меня брат я знаю что они разные. отец брата это неправильно не по русски непонятно.

рисунок взят у kladez-zolota.livejournal.com

загадку слон больше чем муха я смеялся. это же ребенок понятно. маленький совсем ребенок. ребенок знает слон большой. ребенок может нарисовать большую муху а слон маленький. конечно смешно раз большая муха и маленький слон нарисовать рядом нарисовать но зачем доктор такое спрашивал. или что он имеет.

я когда помню нужные то говорю сразу а не думаю долго. как сказать. как это сказать правильно. вот я сейчас вспомню как правильно. я знаю как но не могу сказать. пока я забыл как называть то что я забыл.

Дальше...

==================

Вечер непредсказуемого чтения. Уже и не помню, хотя прошло всего часа четыре, что это меня дернуло попросить книгу психологического толка. Возможно, это было из-за внутреннего ощущения гадкости,сейчас оно стало еще более странным. Если поковыряться, то мне хотелось бы почитать что-нибудь типа "Не обижайся или умри", чтоб присыпать анестетиком свои болячки.
Возможно, от большой непривычки мой мозг повел себя плохо, сродниться с героем мне удалось на свой манер. У меня, во-первых, разболелась голова, потом возник шум в ушах (впрочем это газовая колонка), а потом мне уже начало казаться, что я бесконечно читаю одно и то же, только слова меняются на синонимы и порядок разный. И с середины книги в мозгу моем получилась каша.
И даже мои просторные отвлечения на воспоминания не способствовали ничему, потому что я читаю ,читаю, задумаюсь, но в это время все равно читаю, возвращаю сознание в текст, а там ничего не изменилось. Нет, это не трилер, чтоб там что-то поменялось, но. Было как лошадь, конь, кобыла, подкова, жеребенок, большая кобыла, гнедая, в яблоках, поджарый конь. Там очень много разными словами описано, что Лева не понимал, не мог вспомнить слова и их значение, что слова забывались быстро, и что сложные конструкции не могут им восприниматься вообще. Поэтому его писательский труд до очевидности титанический.
Основные мои мысли вились вокруг несправедливости, что природа должна все предусматривать, и блокировать хотя бы в случае серьезных нарушений мозга, чувство, что ты урод. Это жутко. Мучения и страдания человека, который как заперт в ящике, который не может взаимодействовать, но помнит, что мог это легко.Тяжелейшие переживания своих неудач, своей ненужности, своей никчемности и громадное желание приносить пользу. Он не помнит слово стол, оно кажется ему знакомым, но ощущения ненормальности, от того, что он не помнит это слово явные и их долго ждать не надо. Он осознает все свои глупые улыбки, осознает свою беспомощность перед просьбами. Даже читать про такое тяжело.

История Льва Засецкого, до ВОВ бывшего студентом третьего курса технического института. Во время войны он был ранен в голову, пуля раздробила его череп и разрушила часть мозга. Лев утратил память, способность логически мыслить, читать, связно разговаривать и понимать чужую речь, способность ориентироваться в пространстве – он оказался на уровне грудного ребенка, не понимающего, как держать ложку. Но он не сдался и решил бороться за нормальную жизнь…

Книга о мужественном человеке, не смирившимся со своим положением инвалида и много лет продолжавшим борьбу за восстановление утраченных функций мозга. А еще эта книга дает возможность понять, какие мы счастливые, как много мы имеем, живя нормальной жизнью и не задумываясь о работе своего мозга.

Герой этой книги – Лев Александрович Засецкий (1920 – 1993), участник Великой Отечественной войны, младший лейтенант, получивший 2 марта 1943 года страшное ранение в голову. Пуля прошла сквозь мозг и застряла в теменно-затылочной его части, вызвав атрофию левого бокового желудочка. В результате этого ранения Засецкий потерял память, частично утратил зрение, разучился читать и считать, перестал понимать, где право и где лево.
После ранения Л.А. прожил более 50-и лет, посвятив эти годы борьбе за самого себя. Он вновь научился писать и постарался проанализировать своё состояние, составить описание своей болезни. Засецкий стал вести дневник, который озаглавил «Снова борюсь!» К концу его жизни этот дневник составил несколько тысяч страниц. Все эти годы герой чувствовал, будто живёт во сне. Удивлялся тому, что, окончив три курса института и будучи командиром батареи, теперь не может удержать в руке ложку и определить время по солнцу. И всё же Л.А. не сдался до самой смерти, и эта борьба прославила его. Засецкий стал известен не только в СССР, но и на Западе. О его судьбе написано несколько книг, пьесы о его жизни шли на радио и в театре.
А.Р. Лурия изучал феномен Засецкого более 25-и лет, о чём рассказывает в этой книге.

Вообще книжка, конечно, грустная… Не хотел бы я себе такую судьбу. 50 лет прожил Л.А. после этого страшного ранения. Прожил довольно длинную жизнь И страшно трудную жизнь. Очень жалко …

Впервые на упоминание об этой книге я наткнулся, читая "Человека, который принял жену за шляпу" Оливера Сакса. Имя Лурии не стало для меня каким-то открытием - нам часто рассказывали об Александре Романовиче, ученике Выготского, с самого первого курса. Но ни разу никто из преподавателей не упомянул, что помимо серьёзных психологических трудов, у Лурии есть и подобная художественно-документальная повесть. Повесть эта интересна тем, что в ней описываются переживания человека с тяжёлым повреждением мозга вследствие проникающего пулевого ранения в голову. Этот человек забывает элементарные для нормальных людей вещи, читает по слогам и затрудняется сложить шесть и семь. Вымысла в книге ни на грамм - Лурия использовал воспоминания одного из своих пациентов и разбавил их своими собственными научными наблюдениями. Таким образом, сложнейшие нейропсихологические процессы становятся проще для понимания, поскольку у нас есть наглядный пример.

Невероятно детальное описание состояния, мыслей и ощущения себя человека после травмы мозга. Оно помогает читателю увидеть функции зоны ТПО "в действии" и то, как меняет мир человека с её патологией. Повествование, не как в учебнике, а в виде нейропсихологического романа позволяет видеть за текстом не носителя функций мозга, а реального человека с трагической судьбой и большой верой в возможность выздоровления, который решил жить, не смотря ни на что, и делать то, что у него получается делать - писать, как сможет, подбирая каждое слово с титаническим усилием. Основные события описаны самим пациентом, а Лурия дал комментарии и пояснил читателю механизмы происходящих с ним изменений. Просто нереально сдержать слёзы, читая и представляя, что приходится преодолевать герою книги: как он теперь пытается вернуться не к нормальной, а к хоть какой-то жизни, каких усилий требует любое дело, привычное и простое для здорового человека. И, к сожалению, это описан лишь один пример поломанной человеческой жизни, каких после войны оказалось много.
Рекомендую к прочтению не только специалистам, а всем интересующимся - написано очень доступно.

Вроде бы это книга по профессии, но, скорее, не по этому разряду её стоит вести. Это документальная беллетризованная «история моей болезни». «Моей» — это Льва Засецкого. Я не стану пересказывать эту историю, а перейду сразу к моему читательскому отклику на книгу.

Текст избыточен. Мне кажется, Лурия, который и составлял его (и добавил свои комментарии для связи фрагментов дневника Засецкого), мог бы в этом плане доработать. Что избыточна письменная речь раненого в мозг Засецкого — это понятно, но избыточности комментариев психолога и даже повторения одной темы в разных главах я не могу объяснить. Это ни за чем не надобно.

Но есть и другая мысль. В целом всё это хождение в трёх соснах начинает в какой-то момент действовать как художественный приём и даёт эффект. Ведь персонаж собственного дневника сталкивается с тем же самым: он раз за разом рассказывает себе и нам, как раз за разом вынужден топтаться на одном месте, пытаясь понять чужую речь или вспомнить значение слова. А только поймёт или вспомнит второе слова, забудет первое — и всё сначала. Когда я заметил эффект и засёк за ним (невольный, скорее всего) приём, я и решил откликнуться на книгу здесь.

Кое-что ещё в этой книге предлагает читать её как книгу для широкой публики, а не как специальную литературу (собственно, ничего особо специального в тексте и нет). Те трудности, с которыми Лев жил после ранения, на деле касаются всех нас, но в меньшей мере. Когда он не мог разобраться с устройством керосинки, снова и снова перечитывая инструкцию, или терпя неудачу в другом деле, он злился или терялся, потом чувствовал тревогу, а в итоге старался уже избегать дел и тем, которые его так беспокоили. Или когда ему в кинофильме были понятны сцены, где кто-то падает или ругается, а остальное — не очень или совсем неясным оставалось.

Очень интересны слова Льва о писательстве. Вернее, это я их так характеризую — он пишет о том, как решил писать свою повесть. Это единственное, чем он мог заниматься, хотя и с огромным трудом. И вот ведь фокус, его слова могли бы повторить многие из тех, кто выбирает своим делом словесное творчество, да и не только словесное.

«И я начал вспоминать все, что мог вспомнить из своей разбитой памяти, и тут же писать. Мне, конечно, хотелось написать свою „Историю“ в виде правдивого рассказа, как пишут писатели. Но когда я начал писать свою „Историю“, то я сразу же понял, что у меня не получится такого писания, которое пишут писатели, у меня не хватало слов и мыслей для ведения писания. Вот у меня теплится мысль написать о начале наступления, но я никак не могу набрать нужных слов для этой мысли. Я долго копошусь в своем уме, стараясь выискать из памяти нужное слово для этой мысли, а тем более мне трудно вспомнить настоящие слова для данной мысли. Но нужно что-то, что-то вспомнить, хотя бы вспомнить примерные слова, приблизительные слова, неточные хотя бы. И я их набираю, эти подсобные слова для моей мысли. Но я все же не сразу пишу, так как мне нужно составить фразу. И я ее начинаю составлять, по многу раз перевертывая, чтобы фраза была похожа на те, которые я читал или слышал из книг правильных и нормальных».

«Вот возникает мысль, хорошая мысль, я начинаю брать в руки карандаш и... мысль уже пропала, исчезла из моей памяти, и она уже не вернется в этот день, а может быть и на следующий день, а если даже и вернется в какой-нибудь день, то я ее уж не узнаю, и она уже потеряет для меня смысл, потому что я уже пишу дальше другие мысли и слова».

Конечно, я не остался равнодушным к борьбе Льва, тем более, что она была обречена на неудачу, да и немногого он достиг в плане восстановления навыков, которых лишился. Правда, он многого достиг силой духа. Борьба не бывает глупой или нелепой.

Но вот что мне не давало покоя. Чем же занимались психологи и другие специалисты, работавшие с Засецким? Ведь далеко не все функции мозга оказались нарушены. Наш персонаж страдал от того, что выпал из жизни — а ведь ему можно было подобрать какую-нибудь ручную работу под присмотром бригадира (чтобы не пришлось самому вспоминать, что и с чем делать). Даже жители психиатрических интернатов и люди с тяжёлой задержкой умственного развития трудятся. Но вместо этого советские психологи продолжали двадцать лет кряду мучать человека с пулей в голове уроками, где надо вспомнить, запомнить и прочее. Зачем-то пытались засунуть ему в голову обратно геометрию. Между тем сам Лурия пишет, что аффективная сфера психики Льва осталась сохранной, и он тонко чувствовал красоту мира, нюансы чувств других людей. Я не знаю, может, это просто не попало в книгу. Но почему надо было продолжать стучаться головой в закрытую дверь и стучать в неё головой своего подопечного, мне неясно. Когда я думал об этом, читая книгу, злость первой секунды быстро сменялась отчаянием.

Обобщённая оценка: 7,5/10.
Захочется ли вернуться/перечитать: да.
Заставляет задуматься: да.
Смешно или страшно: страшно.
Рекомендация: рекомендую.
Кому рекомендую: тем, кого трогает чужое страдание. Тем, кому интересна борьба человека с тем, что сильнее его.
Кому не рекомендую: не чую явных противопоказаний.

Ух ты. Для меня книга стала примером того, как война меняет жизнь человека. Множество фильмов и литературы на эту тему существует, но вот это настолько близким и понятным становится, когда читаешь данное произведение. Согласна, что возможно дневник отредактирован, но даже в этом случае производит впечатление, напоминает о том, что есть почти у каждого и о чем мы не задумываемся, а ведь без таких элементарных вещей как сложно жить становится. Страшно, очень страшно с таким столкнуться. И человеку сложно, и его семье сложно, всем окружающим. Хотелось бы, чтобы такого никогда ни с кем не происходило.