IX
На другой день Сашу перевели въ женскую частную лечебницу, куда набирали сидѣлокъ откуда угодно, потому что трудъ ихъ былъ тяжелъ и опасенъ и не давалъ ни радости ни денегъ.
А дня черезъ три Дмитрій Николаевичъ Рославлевъ ѣхалъ на извозчикѣ въ эту лечебницу. Ему было холодно и почему-то досадно. Всегда онъ посѣщалъ кафе-шантаны, трактиры, бильярдныя и публичныхъ женщинъ, но никто не интересовался его частной жизнью, а исторія съ Сашей вдругъ стала извѣстна всѣмъ и всѣхъ заинтересовала. Тотъ самый господинъ, пожилой чиновникъ, котораго онъ просилъ за Сашу, съ удовольствіемъ разсказалъ объ этомъ при первомъ удобномъ случаѣ. Узнали и его родные. Они были воспитанные люди и не сказали ему, и онъ зналъ, что не скажутъ ни одного слова, но по страдающему лицу матери, по тревожно-любопытнымъ взглядамъ сестры и тому непріятному сосредоточенному молчанію, которое внезапно воцарялось при его появленіи, Дмитрій Николаевичъ видѣлъ, что имъ все извѣстно и что онѣ недовольны имъ. А всего непріятнѣе было Дмитрію Николаевичу то, что надъ нимъ начали подшучивать товарищи, и, не смотря на свои убѣжденія, онъ чувствовалъ, что это достойно шутки. Конечно, если бы съ нимъ стали спорить, онъ совершенно справедливо отвѣтилъ бы, что не только не смѣшно, но даже очень хорошо, что онъ помогаетъ человѣку выбиться изъ дурной жизни, что такъ и слѣдуетъ поступать. Но въ тоже время онъ чувствовалъ себя такъ, какъ будто къ нему прилипло что-то грязное и пошлое.
«Надо непремѣнно кончить эту глупую исторію» – думалъ Дмитрій Николаевичъ, хватаясь за сидѣнье, когда санки забѣгали на поворотахъ.
Оттого, что погода была хороша, свѣтла и морозна здоровымъ, бодрящимъ морозцемъ, всѣ люди имѣли веселый и бойкій видъ, и такой же видъ былъ у самого Рославлева. Но ему казалось, что въ немъ есть и всѣмъ видно что-то дурное.
«А какъ она мнѣ руку… тогда!» – съ неопредѣленнымъ чувствомъ жалости и сознанія, что онъ достоинъ этого, подумалъ Дмитрій Николаевичъ.
Больница была совсѣмъ старое, мрачное, облупленное зданіе. Старый швейцаръ, почему-то пахнущій канифолью, отворилъ дверь Рославлеву и принялъ его шинель.
– Вамъ кого? – спросилъ онъ, шамкая. – Нынче пріема нѣтъ.
– Знаю, знаю, – заторопился Дмитрій Николаевичъ. – Я по дѣлу; мнѣ нужно видѣть сидѣлку Козодоеву.
– Такой у насъ нѣтъ. – отвѣтилъ швейцаръ и полѣзъ доставать съ вѣшалки его шинель.
Дмитрій Николаевичъ испуганно придержалъ его за рукавъ.
– Она недавно, вы можетъ быть, не знаете!
– А можетъ и то, – равнодушно отвѣтилъ швейцаръ. – Вы наверхъ пройдите, тамъ скажутъ.
Дмитрій Николаевичъ торопливо поднялся по широкой, но темной лѣстницѣ.
Швейцаръ что-то пробормоталъ.
– А, что? – поспѣшно переспросилъ Дмитрій Николаевичъ, останавливаясь съ приподнятой на ступеньку ногой.
– Много у насъ ихъ тутъ, говорю, всѣхъ-то не упомнишь, – повторилъ швейцаръ равнодушнѣе прежняго.
– Ну, да… конечно, – торопливо согласился Дмитрій Николаевичъ, осклабляясь.
И улыбка у него вышла какая-то подобострастная.
«Чертъ знаетъ, что такое! – съ мукой въ душѣ подумалъ онъ, поднимаясь дальше. – Я, кажется, начинаю бояться всѣхъ… Точно я сдѣлалъ что-то такое, за что у всѣхъ обязанъ прощенія просить. А вѣдь я очень хорошо сдѣлалъ… лучше всѣхъ сдѣлалъ!..»
Онъ прошелъ три площадки и на четвертой столкнулся съ Сашей.
Она видѣла въ окно, какъ онъ подѣхалъ, и съ замирающимъ сердцемъ, радостно испуганная, выбѣжала на встрѣчу.
И оба они покраснѣли разгорѣвшимся молодымъ румянцемъ.
– Не ждали?.. Здравствуйте, – сказалъ тихо, точно заговорщикъ, Дмитрій Николаевичъ.
Онъ почему-то ждалъ, что Саша, какъ и въ первый разъ, заробѣетъ, но Саша легко и радостно взглянула прямо ему въ лицо и отвѣтила:
– Какъ можно… Здравствуйте!
На лѣстницѣ никого не было, швейцаръ тихо копошился внизу, наверху лѣстницы тихо и спокойно тикали часы, раскачивая большой желтый маятникъ.
И вдругъ что-то странное, влекущее протянулось между нимъ и розовыми, слегка раскрывшимися губами Саши, и прежде чѣмъ Дмитрій Николаевичъ понялъ, что онъ дѣлаетъ, онъ уже почувствовалъ. что не можетъ не сдѣлать, и, весь замирая отъ невыразимо-пріятнаго, свѣжаго, боязливо-радостнаго чувства, нагнулся, и губы его будто сами нашли мягкія, холодноватыя губы Саши и придавили ихъ, раскрывая твердые ровные зубы. и что-то горячее отдалось во всемъ его тѣлѣ.
На глазахъ у Саши выступили слезы, но глаза блестѣли, какъ черныя вишни.
– Сюда… пойдемъ, – тихо сказала она, тупясь. И не онъ, а она уже повела его въ конецъ коридора и посадила на холодный, твердый диванчикъ.
– Развѣ можно? – почему-то шопотомъ спросилъ Дмитрій Николаевичъ.
– Можно, – такимъ же дрожащимъ голосомъ отвѣтила Саша.
Въ коридорѣ было такъ же пусто и тихо, какъ и на лѣстницѣ. Только въ сосѣдней палатѣ кто-то тяжело ходилъ взадъ и впередъ, то приближаясь. то удаляясь, шаркая туфлями, и каждый разъ, доходя до двери, звучно плевалъ куда-то.
И опять, точно повинуясь какой-то посторонней, могучей торжествующей силѣ, Дмитрій Николаевичъ обнялъ Сашу и, весь дрожа и замирая, сталъ цѣловать ее въ губы, вдругъ ставшія такими горячими, что почти жгли. У самаго его лица были ея черные, блестящіе, не то лукавые, не то таинственные глаза, и отъ ея порозовѣвшаго лица, совсѣмъ не похожаго на то накрашенное и сухое лицо, которое зналъ Дмитрій Николаевичъ, пахло чѣмъ-то свѣжимъ и невыразимо пріятнымъ.
– Этого… ужъ… нельзя… тутъ!.. – полушопотомъ, но счастливымъ и лукавымъ голосомъ говорила Саша по одному слову между поцѣлуями и вся тянулась къ нему, прижимаясь упругой грудью и маленькой рукой.
– Можно… можно… – такъ же лукаво повторялъ онъ ея слова.
Кто-то шелъ по лѣстницѣ. Сверху спустилась худая и блѣдная, съ очень ласковымъ и печальнымъ лицомъ, сидѣлка.
На ней было такое же платье, какъ и на Сашѣ. Она прошла, стараясь не смотрѣть, и стала возиться у шкафчика на другомъ концѣ длиннаго коридора. A Дмитрій Николаевичъ только теперь обратилъ вниманіе на Сашинъ костюмъ.
Она была вся въ бѣломъ балахонѣ, закрывающемъ грудь. Изъ этой бѣлой и чистой матеріи удивительно свѣжее и хорошенькое личико ея смотрѣло точно новое, въ первый разъ имъ видѣнное. И она чувствовала, что хорошенькая, и радостно улыбалась ему.
– Ну, какъ вамъ тутъ? – тихо и тоже улыбаясь спросилъ онъ, косясь на сидѣлку.
– Ничего, – радостно отвѣтила Саша. – Работа тяжелая, а… ничего, пусть. Я тутъ долго пробуду… пусть…
– Почему такъ? – любуясь ею и заглядывая ей въ глаза, спрашивалъ онъ.
«Потому что я хочу очиститься этой каторгой; тяжелой и скучной работой, какую ты никогда не дѣлалъ, искупить то дурное, въ чемъ жила раньше, и стать достойной тебя!» – сказало ея закраснѣвшееся лицо, но говорить такъ Саша не умѣла. Она только улыбнулась и тихо отвѣтила:
– Такъ!
– Значитъ, вы рады, что ушли? – спросилъ Дмитрій Николаевичъ, не понимая выраженія ея лица. Но зато онъ сейчасъ же догадался, что спрашивать этого не надо было.
Саша потупилась и лицо у нея стало жалкое, дѣтское и виноватое.
«Ты и всегда это вспоминать будешь?» – сказало оно ему и опять непонятно для него.
– Да… какъ же-съ, – прежнимъ робко нерѣшительнымъ голосомъ отвѣтила она и потупилась.
И Дмитрію Николаевичу стало жаль, что у нея лицо померкло, и захотѣлось, чтобы у нея явилось то милое, опять наивно-восторженное выраженіе, съ которымъ она его цѣловала.
– Ну, вотъ… – заторопился онъ, – теперь, значитъ, новая жизнь начнется. Вы тутъ, конечно, будете только пока, а тамъ я устрою васъ куда нибудь.
И лицо Саши сразу посвѣтлѣло, розовыя губы открылись и глаза довѣрчиво поднялись къ нему.
– Дмитрій Николаевичъ, – вдругъ сказала она съ какимъ-то проникновеннымъ выраженіемъ: – вѣрьте Богу, я не «такая…» и была «такая», а теперь нѣтъ… да и никогда я «такой» не была!
Дмитрій Николаевичъ удивленно посмотрѣлъ на нее:
– Да, конечно… – пробормоталъ онъ; – то-есть, я не то хотѣлъ сказать, а я понимаю, и… вѣрю я…
Онъ путался и мѣшался потому, что хорошо, до самой глубины, понялъ смыслъ Сашиныхъ словъ, и совершенно не могъ имъ повѣрить.
– Козодоева! – сказала, опять выходя въ коридоръ, сидѣлка. – Ваша баронесса уже плачетъ… идите…
И ушла, не глядя.
Саша встала. Она не поняла и даже почти не слышала его словъ, такъ была вся душа ея поглощена тѣмъ великимъ для нея чувствомъ, которое было въ ней.
– Надо итти, – грустно сказала она.
– Какая тамъ баронесса? – и радуясь перерыву и огорчаясь, спросилъ Дмитрій Николаевичъ, тоже вставая и съ высоты своего богатырскаго роста глядя на ея потемнѣвшее личико.
– Больная моя, – отвѣтила Саша. – Капризная… страсть! Мочи съ ней нѣтъ. Только вы не думайте, голубчикъ мой, – вдругъ испугалась она, – я не то… я за ней хорошо смотрю… И хоть бы больше капризничала, пусть!
«Я потерплю», опять покорно сказали ея глаза.
Они стояли другъ противъ друга, точно не рѣшаясь выговорить чего-то. Въ коридорѣ было полутемно, и они неясно видѣли глаза другъ друга, но что-то росло и крѣпло между ними. Былъ одинъ моментъ, который Саша помнила уже потомъ всю жизнь, но чего-то не хватило. Дмитрій Николаевичъ опустилъ глаза и сказалъ:
– Жаль… Ну, я потомъ приду… Къ вамъ, значитъ, всегда можно?
Саша вздохнула покорно, но грустно.
– Всегда… Прямо меня и спросите.
– Да я и сегодня спрашивалъ, а швейцаръ сказалъ, что у нихъ такой нѣтъ.
Саша всплеснула руками.
– Ахъ, противный старичокъ какой! Я же ему сегодня сама говорила…
Саша растерялась и засмѣялась своему смущенію.
– Ну, надо итти, – сказала она и не уходила.
– А… – началъ Дмитрій Николаевичъ.
И опять, какъ раньше, что-то потянуло его, и губы его встрѣтились съ Сашиными, показавшимися ему какими-то необыкновенно вкусными.
Саша смотрѣла на него сверху, когда онъ медленно спускался съ лѣстницы. Уже съ нижней ступеньки онъ обернулся, увидѣлъ бѣлую фигурку, прилѣпившуюся къ прямымъ длиннымъ периламъ лѣстницы, и улыбнулся ей съ внезапнымъ порывомъ нѣжности и влюбленнаго восторга.
