VI
Какъ у громаднаго большинства мужчинъ любовь начинается съ физическаго влеченія, такъ у женщинъ она проявляется идеализаціей достоинства мужчины. И чѣмъ женщина болѣе угнетена и обижена нравственно, тѣмъ больше склонна она къ идеализаціи и любви. Если женщины дурного поведенія рѣдко любятъ искренно, то это только оттого, что мужчины подходятъ къ нимъ такъ, что не остается мѣста ни для какого чувства, кромѣ самаго грубаго ощущенія. И у тѣхъ изъ нихъ, которымъ не пришлось любить до своего паденія, именно послѣ него способность къ идеализаціи и любви выростаетъ въ болѣе чистомъ и сильномъ видѣ, чѣмъ у такъ называемыхъ порядочныхъ женщинъ, ожидающихъ себѣ мужа постоянно и постоянно треплющихъ свою душу въ попыткахъ любить.
Какъ только студентъ принялъ живое, человѣческое участіе въ Сашѣ – такое, какого ей недоставало въ жизни, такъ сейчасъ же забитая потребность любви вспыхнула въ ней съ захватывающей силой и вылилась въ безконечно-покорное обожаніе этого человѣка, какъ самаго лучшаго въ мірѣ. Все въ немъ, отъ голоса, прически, мундира до смысла словъ и поступковъ, казалось Сашѣ невыразимо прекраснымъ, благороднымъ и вызывало въ ней сладкій, умиленный, всю душу вытягивающій восторгъ…
Въ пріемную она вошла, шатаясь, какъ пьяная все съ тѣмъ же безсмысленно-блаженнымъ лицомъ почти не слыша, что выговариваетъ ей надзирательница.
– Это чортъ знаетъ что такое! Вы, кажется воображаете, что васъ взяли сюда исключительно для вашего удовольствія? Для своихъ любвей можно было и не покидать… вашего прелестнаго института! – со злобой и насмѣшкой кричала надзирательница.
Въ пріемной попрежнему было много людей они опять мелькнули, какъ-то не попавъ въ сознаніе Саши, но когда она уже была въ дверяхъ раздался такой дикій крикъ, что Саша остановилась какъ вкопанная.
Все поднялось и засуетилось.
– Подлецъ ты! Подлецъ! – истерически кричала худая и блѣдная, съ отвисшимъ толстымъ животомъ Полынова.
Ея жидкіе волосики водянистаго цвѣта растрепались, голубая ленточка свалилась на лобъ, а лицо пошло красными пятнами. Въ рѣшительномъ изступленіи, она всѣмъ тѣломъ кидалась на приземистаго мужчину въ черномъ сюртукѣ и все вытягивала длинные крючковатые пальцы къ черноватому лицу съ бѣгающими бойкими глазами. Мужчина въ сюртукѣ слегка отстранялъ локтемъ, вовсе не смущался, хотя и притворялся смущеннымъ, и даже какъ будто былъ радъ скандалу.
– Полегче, полегче-съ… потише, Авдотья Степановна! Помилуйте-съ… здѣсь не полагается! – насмѣшливымъ говоркомъ произносилъ онъ, отступая къ двери.
– Извергъ!
– Что? Что у васъ такое? Это что за безобразіе? Полынова! Какъ вы… молчать!.. – кидаясь къ нимъ, закричала надзирательница.
– Не могу я молчать! – отчаянно завопила Полынова. – Онъ… онъ меня погубилъ, проклятый! Онъ мнѣ самъ говорилъ: «брось эту жизнь, я тебя обзаконю…» деньги взялъ!
– Какія деньги? – вскинулась надзирательница.
Вокругъ стѣснилась толпа, многіе даже на стулья повставали, чтобы лучше видѣть.
Мѣщанинъ въ сюртукѣ немного смутился, носъ у него закраснѣлъ, забѣгали низомъ.
– Это такъ можно все говорить! – пробормоталъ онъ, оглядываясь кругомъ исподлобья.
– Какія деньги?.. Мои!.. кровные триста рублевъ! Какъ одна копеечка… – хлюпающимъ голосомъ и все нелѣпо шевеля пальцами передъ лицомъ мѣщанина, точно желая вцѣпиться ему въ бороду, которая была скверно выбрита, вопила Полынова.
– Онъ взялъ у васъ триста рублей? Когда?
Въ толпѣ послышались и смѣющіеся и негодующіе голоса.
– Онъ, проклятый… жениться обѣщалъ… съ тѣмъ и деньги взялъ! Ты, говоритъ, въ исправительное, чтобы скверну… скверну очистить… а я на эти деньги торговлю… а опосля… Обманулъ! – вдругъ пронзительно закричала Полынова и какъ-то сразу, всплеснувъ руками, какъ мѣшокъ, осѣлъ на полъ къ ногамъ обступившихъ людей.
– Ай, батюшки!
– Вотъ такъ исторія!
– Ты это что же, голубчикъ! – беря мѣщанина почти за воротъ чернаго сюртука, съ сердитой веселостью спросилъ полный, хорошо одѣтый, съ пушистой, свѣтлой бородой господинъ, тотъ самый, который пришелъ къ Ивановой.
Мѣщанинъ злобно оглянулся и вывернулся движеніемъ скользкихъ тонкихъ лопатокъ.
– Вы не хватайтесь! – угрожающе пробормоталъ онъ. – Я за ихъ поклепы не отвѣтственъ… Жѣниться я, можетъ, и точно хотѣлъ… Это что говорить… Потому какъ питалъ я такое чувство… А всѣ, значитъ, смѣются: ты на такой женишься!.. тоже при своемъ самолюбіи… Намъ тоже нежѣлательно!..
Полынова, сидѣвшая на полу съ тупымъ ошалѣвшимъ взглядомъ, вдругъ сорвалась и со всей силы вцѣпилась въ полу его сюртука, но мѣщанинъ ловко отскочилъ, и Полынова звонко шлепнула худыми ладонями по гладко крашенному полу – Прокл… – прохрипѣла она, стоя на четвѣренькахъ.
– Да деньги-то ты взялъ? – настаивалъ господинъ съ бородой.
Но мѣщанинъ вдругъ нахохлился.
– А вамъ что? – вызывающе ухмыльнулся онъ. Вы видѣли? А не видѣли, такъ и соваться нечего!.. Да если бы и отдали онѣ свой капиталъ кому такъ въ томъ ихъ добрая воля… Какъ любимица я имъ, можетъ, больше, чѣмъ на триста рублевъ, денегъ переносилъ…
– Врешь, врешь, подлецъ! – захрипѣла, теряя голосъ, Полынова. – Самъ съ меня тянулъ… проклятый!..
Вдругъ она замолчала, стиснула зубы и уставилась на всѣхъ такимъ страннымъ, наивно-удивленнымъ взглядомъ, что отъ нея отшатнулись, и даже мѣщанинъ опасливо замолчалъ…
– Чего ты? – спросила Иванова наклоняясь. Зубы Полыновой стучали, она судорожно разводила рука-ми по полу и вдругъ ухватилась за животъ и закричала тоненькимъ пронзительнымъ голосомъ.
– Да она рожаетъ! – крикнулъ кто-то и совершенно глупо захихикалъ.
Сразу всѣ, заговорили и задвигались. Послышались совѣты, сожалѣнія, и кто-то побѣжалъ зачѣмъ-то за водой. Господинъ съ бородой хотѣлъ опять захватить за шиворотъ мѣщанина, но тотъ плюнулъ, надѣлъ шапку тутъ же въ комнатѣ и съ обиженнымъ видомъ пошелъ вонъ.
– Это ужъ Богъ, знаетъ что такое! – возмущенно бормоталъ онъ.
Подымавшійся снизу по лѣстницѣ дворникъ тупо посмотрѣлъ ему въ спину.
