VII
Къ вечеру, когда все мало-по-малу успокоилось, когда зажгли огонь и всѣ разошлись по своимъ комнатамъ, Саша сидѣла на своей кровати съ хорошенькой Ивановой. Сюртукова опять, хоть и не полагалось спать раньше времени, тихо похрапывала, опершись головой на столикъ. Рябая неподвижно сидѣла спиной къ Сашѣ, но по ея спинѣ Саша и Иванова чувствовали, что она ихъ слушаетъ. Кохъ въ дальнемъ углу шила что-то у свѣчки. Было тихо.
– Мы въ этой палатѣ, – говорила Иванова, смѣясь одними глазами, – все «новенькія», которыя еще къ дѣлу не пристроены, а то y нихъ тутъ скоро… Даромъ кормить не будутъ…
– А вы какъ сюда, душенька, попали? – робко спрашивала Саша и сама удивлялась, какая она тутъ стала тихая и ласковая.
– Да такъ, – весело засмѣялась Иванова, встряхивая волосами: – надоѣло по улицамъ шляться… устала… Поживу тутъ, отдохну… Какъ къ работѣ приставятъ, уйду.
– Куда? – еще робче спросила Саша. Ей было странно и даже непріятно слышать, что и отсюда уходятъ.
– Да куда… Туда, откуда и пришла! – звонко и нисколько не смущаясь, отвѣтила Иванова. Саша смотрѣла на нее съ недоумѣніемъ.
– Чего-жъ вы удивляетесь? Неужто-жъ мнѣ и вправду здѣсь исправляться? – дѣлая комически болыше глаза, спросила Иванова.
– А зачѣмъ же вы и пришли, какъ не для того.
– Да ужъ не за исправленіемъ!.. Богъ съ ними, что у нихъ святости отбирать… Самимъ имъ она очень пригодится… Васъ кто принялъ?
– Дама… красивая такая… брюнетка… не знаю…
– Фонъ-Краузе, – глухо отозвалась рябая, не поворачивая спины.
– То-то и есть, – засмѣялась Иванова, какъ по-казалось Сашѣ, даже радостно: – у этой Краузе любовниковъ не оберешься… а тоже… исправляетъ… Ну ихъ къ чорту!.. Всѣ они одинъ другого грѣшнѣй, коли правда, что есть грѣхъ на свѣтѣ!..
– Ну-у… – недовѣрчиво протянула Саша, но ей пріятно было слышать и охотно вѣрилось этому.
– Вотъ и ну!.. Съ ихними же мужьями мы гуляемъ, пока онѣ насъ спасаютъ! У этой Лидки Краузе, что ни туалетъ, то и тысяча, а для спасенія… Ради мужчинокъ же одѣваются да оголяются, а что денегъ за это не берутъ, такъ только потому, что свои есть! Спасаютъ!.. Было бы отъ чего!..
– Да какъ же, – застѣнчиво пожала плечами Саша.
– Что, какъ же?.. Лучше бы отъ голода да отъ тоски спасали, когда я въ магазинѣ платья шила, цѣлый-то день спины не разгибая… за четыре рубля въ мѣсяцъ! – со страннымъ для ея мягкаго красиваго личика озлобленіемъ говорила Иванова.
– Я тоже въ магазинѣ была прежде, – съ тяжелымъ вздохомъ проговорила Саша.
Иванова помолчала.
– Исправляться… было бы хоть для чего, – заговорила она, глядя въ сторону: – ну, вотъ я исправлюсь… ну… а дальше что?
– Честная будете, – съ убѣжденіемъ проговорила Саша.
Иванова съ веселымъ озлобленіемъ всплеснула руками.
– Экъ, радость!.. Да я тогда и была честная, когда голодала… Такъ отъ честности я и на улицу пошла!.. Потому всякому человѣку жить хочется, а не… Что жъ, я скажу, правда – и на улицѣ не медъ, я и не радовалась, когда на улицу пошла… А все-таки… Я вотъ, говорятъ, хорошенькая! – улыбнулась Иванова.
– Очень вы хорошенькія, – съ умиленіемъ сказала Саша.
– Вотъ… чудачка вы!.. Такъ, вѣдь, красота – даръ Божій, говорятъ… счастье… Что жъ мнѣ съ этимъ счастьемъ такъ бы и сидѣть да думать: сошью вотъ это, а тамъ надо юбку для офицерши перешить, а потомъ лифъ кончать, а потомъ еще… что принесутъ, а тамъ состарѣюсь, всѣ лифы перешивать буду… и такъ до могилы… и въ могилѣ, должно быть, по привычкѣ пальцами шевелить буду… А тамъ на крестѣ хоть написать: честная была, честная померла, – извините, что отъ этого никому ни тепло, ни холодно!.. Ха!
Саша молчала. Ей было грустно, точно померкло что, а въ то же время стало и легче на душѣ.
Иванова помолчала опять, а когда заговорила, то голосъ у нея былъ нѣжный и мечтательный.
– Я понимаю, если всю эту муку есть для кого терпѣть… или тамъ задача въ жизни какая есть… А намъ вѣдь только и радости въ жизни – нацѣловаться покрѣпче!..
– Будто? – отозвалась рябая такъ неожиданно, что Саша вздрогнула.
– Да, можетъ быть, у кого и другія радости есть, ну… и слава Богу – его счастье! – радуйся и веселись!.. А какая у меня, напримѣръ, или вотъ у нея, – показала она на Сашу, – или у Кохъ…
Кохъ опустила работу на колѣни и смотрѣла на нихъ тупо и скучно.
– А?
Рябая молчала.
– И кто отъ меня можетъ требовать, чтобы я, дура темная, свою одну радость – красоту и молодость засушила такъ… ради спасенія одного?.. Ты мнѣ укажи, для чего, для кого, дай такое, чтобы я отъ спасенія моего такъ вотъ прямо и радость почувствовала, чтобы мнѣ, спасшейся, жить легчѣ стало! Вотъ!.. Такихъ, чтобы такъ, для Бога, вериги носили, можетъ, на всемъ свѣтѣ два, три, да и тѣ не здѣсь, а гдѣ-нибудь на Аѳонѣ спасаются… А всѣмъ…
Въ это время отрывисто звякнулъ и задребезжалъ колокольчикъ въ коридорѣ…
И сейчасъ же Кохъ встала, аккуратно сложила шитье и стала стлать постель. Проснулась и Сюртукова, и рябая тоже встала, потягиваясь.
– Ну, вотъ и бай-бай! – засмѣялась Иванова. – Черти, электричества жалко!
– А мнѣ спать-то еще не охота, – не понявъ, сказала Саша: – посидите душенька.
Иванова съ насмѣшкой на нее посмотрѣла.
– Не охота!.. Мало ли чего тутъ не охота!.. Такой тутъ порядокъ. Что, не нравится? Ложитесь, а то Корделія наша придетъ!..
– Чего? – не разобрала Саша.
– Корделія, Корделія Платоновна… надзирательница наша, – пояснила Иванова.
– Пора спать, – сказала въ дверяхъ скрипучая дама.
– Сейчасъ, – вяло отозвалась Иванова.
Черезъ минуту уже всѣ лежали подъ несгибающимися твердыми одѣялами. Кохъ сейчасъ же захрапѣла.
– Ишь, дьяволъ добродѣтельный! – со злостью сказала о ней Иванова. – Сколько въ ней этой самой добродѣтели!
Электричество разомъ потухло. Раскалившаяся дужка еще краснѣла въ темнотѣ, и слышно было слабое придушенное сипѣніе.
А когда это сипѣніе затихло и воцарилась совсѣмъ мертвая тишина, робкій голосъ, который самой Сашѣ показался страннымъ, произнесъ во мракѣ:
– А если у меня есть для чего… это самое?…
– Дура! – отозвался съ непоколебимымъ презрѣніемъ сиплый и глухой басъ.
