Кочевник

«И в день дождливый Страшного Суда…»

И в день дождливый Страшного Суда,
Когда ни ты сюда,
                        ни я отсюда,
В простое самолёты, как в простуде,
И мы болеем в наших городах,
Разъединённых областью дождей,
Откочевавшей из сырой Европы,
И нас кропит водой высокой пробы,
И заставляет жить среди людей,
Хотя предлог давно уже подлог,
Хотя давно – от времени отлёта —
Мы в западне последнего отсчёта,
И прячем письма в глубине берлог,
И принимаем вечную осёдлость
(Так загнан зверь
                      и ждёт, когда охотник
Взведёт курок…).
Сыра погода, рок
Суров,
А Отче – аввэ! – строг…
Но плачет он, читая пляс агоний,
Казалось бы, надёжно скрытых строк.
Но их стремленье
                         жалость не догонит;
Недопустимо Господу рыдать,
Иначе – грядёт Потоп…
А мир и так продрог;
В такую сырость могут проржаветь
И поезда, и всё, что может ездить,
Летать…
О, жалость Божья! О, Господни слёзы! —
Вселенской жалости томит неблагодать.
…И нож не сможет вены переёрзать,
И я останусь доживать и тлеть,
И, медленно старея и скрипя,
Жалеть.
Что век, увы, по-прежнему железный,
А человек – пытаться бесполезно —
Не будет никогда летать.
Тем паче – по сырой погоде.
Лишь письма старые листать,
На то и годен
И в день дождливый Страшного Суда…