4
Я никогда в жизни не носил галстук, но всё же решил надеть его сегодня вечером к ужину. Говорю это безо всякого сожаления и не пытаюсь этим похвастать, просто мне никогда не приходилось надевать галстук. Да и сейчас, строго говоря, я мог этого не делать, но, проснувшись, немного поразмыслил над денежным вопросом: от Рокфеллера я получил пятьсот долларов на карманные расходы и еще сколько-то у меня было с собой. Когда сложил одно с другим и пересчитал, оказалось, что денег мне хватает. Тогда я оделся и пошел в городок, зашел в один из магазинов, где цены были пониже – хотя в Белладжо везде было дорого, – и купил себе новую рубашку и галстук к ней. Продавщица, женщина средних лет, была со мной вежлива и терпеливо ждала, пока я выберу галстук. Их там были десятки, и в конце концов я остановился на темно-синем, с едва заметными темными точками. Думал попросить продавщицу показать мне, как его завязывать, но так и не попросил. Мне было неловко. Быстро вернулся на виллу, в свой номер, надел новую бордово-синюю рубашку и попробовал завязать галстук без подсказок. У меня не получалось. Я долго мучился. Наконец у меня вышло что-то похожее на правильно завязанный галстук, ну или мне так казалось, и я его оставил в таком виде, с этим узлом, снял через голову и повесил на спинку стула, чтобы вечером быстро надеть.
На обеде я сидел за одним столом с чернокожей женщиной и тремя чернокожими мужчинами, все были из Ганы и изучали распространение заразных болезней в африканских селах. Один из этих ученых всё время баловался: хрустел хлебными палочками и игрался с баночками со специями. Думаю, женщине рядом с ним это не нравилось. Пока я ел, мне постоянно казалось, что они на меня смотрят. А потом я понял: это из-за их глаз, выделяющихся своей белизной на фоне темной кожи. Тот, что баловался, спросил меня, бывал ли я когда-либо в Африке; я ответил, что нет, но было бы здорово там побывать. Это была одна из тех вежливых фраз, которые принято говорить в таких случаях. Он сказал, что я могу приехать к ним в Гану в любое время, если захочу. Это тоже была вежливая фраза. Тогда я ответил третьей вежливой фразой – что мне ужасно приятно. Официант спросил, как мне вчерашний матч. Я проговорил, что неплохо, и попросил налить мне еще вина, что он и сделал. Мистер Менюдий Винтер, тот профессор музыкальной композиции, был со мной вежлив и держал дистанцию; впрочем, он так со всеми себя вел. Я тоже поздоровался с ним отстраненно: слегка наклонил голову. Я заметил, что все так делали. Наверное, так было проще. И быстрее. И меня это вполне устраивало.
После обеда я прогулялся до каменной скамьи, она была по пути на вершину холма, с видом на виллу и городок внизу. Это была скамья для ничегонеделания, я ее определил специально для этой цели. Перед прогулкой в номере я достал толстый шерстяной зеленый свитер, который ношу уже зим десять, и подумал: как хорошо, что я его не забыл. Но, натягивая свитер через голову, обнаружил на нем целых семь дырок. Моль, оказывается, поела его еще в Белграде, и я только здесь заметил это. Расстроился, но всё равно надел, и ветровку сверху. И пошел к холму, ведь там всё равно никого нет и эти дырки на моем свитере никто не увидит.
Я прилег на теплую каменную скамью, за весь день нагретую солнцем. Не знаю, насколько старой она была, но, как я понял из брошюры, которую обнаружил в своей рабочей студии, тут бо́льшая часть вещей была из восемнадцатого века и эту скамью специально сделали именно так, чтобы, когда ты лежа поворачиваешься на бок и подпираешь голову локтем, слуга мог принести тебе винограда. Без слуги и без винограда я просто читал книгу, которую взял с собой, и ждал, пока зайдет солнце. Иногда я отвлекался от чтения, чтобы послушать и посчитать, сколько разных птичьих голосов разносилось по парку. Точно в половине пятого западная сторона озера заблестела: заходило солнце, и на воде заиграли чудесные блики золотисто-персикового цвета. Я потому и посмотрел на часы: хотел знать, когда это можно увидеть, в какое время. Читать больше не хотелось. Краски разливались, текли потоками с гор, чтобы сквозь сумрачный лес добраться до озерных вод и утонуть, слиться с ними под аккомпанемент заходящего солнца. А на восточной стороне озера, где поверхность воды уже погрузилась в густые сумерки, легонько покачивались четыре рыбацкие лодочки, недалеко друг от друга, с одинокой фигуркой в каждой. Рыбаки переговаривались между собой, их голоса эхом доносились до холма и до моей скамьи, где я всё это впитывал, вбирал в себя – смотрел и слушал. Было чудесно.
Позже я приготовился к ужину. Побрился, застегнул новую рубашку, надел через голову галстук, сверху накинул пиджак и стал разглядывать себя в зеркале. Первый раз в жизни я надевал галстук, смотрел, чтобы всё сидело ровно. И вдруг рассмеялся. Всё-таки были у меня сомнения насчет галстучного узла, хотя вроде выглядело нормально. Во всяком случае, было похоже на то, и возиться с ним больше не хотелось.
Я пришел на виллу Сербеллони чуть раньше ужина, зашел в залу с аперитивами и взял двойной бурбон. Официант Грегорио похлопал меня по плечу, ему было приятно, что я надел галстук; я постепенно осваивался, в своем ритме, и очень старался. Я подмигнул ему и взял еще бурбона. Он подмигнул в ответ и не стал забирать стакан у меня из руки. Он был очень доволен: вот, пожалуйста, – порядочный, приятный и опрятный молодой человек с галстуком. Обожает бурбон. Весело прищурив глаз, Грегорио обновил мой напиток. Ему понравилось наше перемигивание. Всё было в порядке. Потом пришло время переместиться в огромную столовую с двумя большими, длинными столами. Я взял с собой стакан с бурбоном и обнаружил себя за столом с тремя пожилыми дамами-интеллектуалками. Они были точь-в-точь как те престарелые мадам из американских фильмов, которые всё время восклицают: «Oh, God!» и «Oh, dear!» Они беседовали между собой, а я только посмеивался и потягивал свой бурбон. Потом перешел на красное вино, которое хорошо шло с жареным луком-пореем в каком-то соусе – очень вкусное блюдо. Ближе к концу ужина одна пожилая дама встала и постучала вилкой по бокалу. В зале раздался очень чистый, рассекающий воздух звон. Все замолчали, и она начала речь, посвященную другой пожилой даме, которая сидела рядом с ней и которая, как я смог уяснить, уезжала с виллы. Раньше они не были знакомы, познакомились здесь и сразу увидели друг в друге родственные души. Так прямо и сказала. Последовали громкие аплодисменты. Я похлопал вместе со всеми. Тогда третья дама произнесла речь на ту же тему, посвященную той же пожилой женщине, примерно в тех же выражениях, разве что добавила, что невероятно счастлива познакомиться с таким глубоким человеком, который так хорошо разбирается в людях, столько знает и всё понимает. Прямо вот так и сказала, что та дама всё-всё понимает. Пожилая женщина, о которой говорили, что она всё понимает, встала и поблагодарила. Когда она садилась, я увидел у нее в глазах слезы: ее это растрогало, все эти слова, и она заплакала. Было интересно смотреть на них и пить хорошее вино, которое отлично подходило к этому занятию – наблюдать за этими людьми, за высшим светом. Но, честно говоря, когда мы позже ели очень вкусную озерную рыбу с вареными овощами, эти три дамы сплетничали о некой женщине, которая приехала на виллу Сербеллони из Новой Зеландии. Они сказали, что она ужасно приземленная и недалекая и с ней вообще не о чем говорить. И каждая поведала, что, мол, пыталась, но толку не было, потому что женщина из Новой Зеландии такая вот банальная и неинтересная. Ну точно те американские старушки из фильмов. Наконец я встал из-за стола и попрощался, и пожилая дама, которая уезжала, сказала мне тихо и вежливо: «До свидания, желаю вам всего самого доброго». «Спасибо», – ответил я.
На улице я снял галстук, но узел не развязал, отнес в номер и повесил на спинку кресла. Поскольку настроение у меня было прекрасное, мне захотелось продлить этот вечер, и я спустился к городку. Белладжо, очевидно, было очень тихим, семейным местечком. Почти всё было закрыто. В тех ресторанах, которые еще работали, ужинали парочки и семьи. Я нашел одно заведение, где сидели в основном мужчины, они столпились у стойки и смотрели телевизор. Не стал туда заходить. А потом нашел другой бар, где не было никого, он назывался «Спиритуал». Я вошел, сел за стойку и на итальянском заказал вина. Молодая девушка-бармен спросила, хорошо ли я знаю итальянский, на очень плохом английском, и на английском, тоже плохом, но всё же значительно лучшем, чем ее, я ответил, что вообще не знаю итальянского. Мы познакомились. Ее звали Альда. Она была очень красивая, с длинными вьющимися светло-каштановыми волосами и зелено-голубыми глазами. Ее лицо с правильными чертами было нежным и ясным, кожа была гладкой, чуть более темного тона, чем волосы. Мы немного поговорили, но пересказать наш разговор сложно. По-английски она только и могла, что спросить, говорит ли собеседник по-итальянски. Потом я понял, что она пыталась у меня узнать, как долго я в Белладжо, и я ей сказал, что приехал четыре дня назад, но она не поняла. Тогда она нарисовала табличку с тридцатью квадратиками, написала, что это ноябрь, который сейчас шел, и я перечеркнул четыре квадратика – четыре дня, и она воскликнула: «A, si, si!» Поняла. Мне как-то удалось это ей объяснить. Потом я понял, что теперь она спрашивает, где я остановился. Я нарисовал холм и написал: «Трагедия», нарисовал обе виллы, двери и окна и одной точкой обозначил виллу и окно своего номера. Ей этого было достаточно. Наверняка тоже поняла. Так мы и коммуницировали, в баре никого не было, кроме нас. Мы махали руками, говорили какие-то слова, рисовали и писали на бумажке. В основном рисовали. Увлекательное занятие. Потом пришла ее коллега по имени Дора, она английский знала чуть получше – мы только смогли подтвердить то, что уже сумели передать с помощью рисунков и что уже друг другу объяснили. Всё это было очень забавно и необычно. А потом в бар зашли пятеро парней, фанатов «Ювентуса». Они распевали фанатские песни. Одна была о Дель Пьеро, футболисте «Ювентуса». Ребята были навеселе, спросили, откуда я, я им ответил: из Сербии, но им не было дела, я мог назвать любую страну. Тогда они спросили, люблю ли я «Ювентус», и вот до этого им уже было дело, для них это было важнее всего, и я ответил, что «Ювентус» я очень люблю, тогда они заказали для меня еще красного вина. Я остался подольше и напился с ними; они пели и кричали, Альда и Дора смеялись. В конце концов я заплатил за вино и встал. По-итальянски попрощался с Альдой, взял ручку и ту бумажку, с помощью которой мы общались, обвел еще один квадратик, следующий, и показал на себя пальцем. Это значило, что я приду завтра. Она рядом с тем квадратиком нарисовала бокал, раскрасила его, как будто он с вином, и показала пальцем на себя. Это, наверное, означало, что завтра она тоже будет здесь наливать вино. Надеюсь, что так. Здорово было. Потом я пошел обратно к холму. Полночь уже миновала, было около часа ночи, и на холме Трагедия стояла непроглядная темень. Я зашел к себе в номер и залез пьяный под одеяло. Уснул я в отличном расположении духа, которое не покидало меня в течение всего дня. Даже приемник не включал.