Глава 4. Бабушка
Учиться во вторую смену мне нравится. Можно не спеша позавтракать, на свежую голову сделать уроки, плотно пообедать и ещё успеть что-нибудь до школы. Сегодня вторник, а значит, я открываю калитку, сворачиваю направо и иду по улице Ефремовской до трамвайной остановки. Ефремовская – единственная улица в нашем городе, выложенная булыжниками. По выходным её закрывают для машин. И главными становятся пешеходы. Когда мы приходим сюда с папой, он ведёт себя как экскурсовод – а я их много повидала. Машет руками, показывает на здания и говорит, говорит. Этот дом был построен аж в восемнадцатом веке, в другом использовались передовые технологии и даже работал первый в Сибири лифт, третий особняк в годы войны превратился в большую коммуналку. Я стараюсь запоминать. Вдруг когда-нибудь буду прогуливаться тут под ручку с молодым человеком и смогу блеснуть знаниями. Есть только одна проблема – все папины рассказы быстро выветриваются из моей головы. Я как-то спросила у него, почему так происходит, а он ответил:
– Это потому, что тебе не слишком интересно. Похоже, ты не так сильно любишь архитектуру, как я, а?
Это правда. Я не большой ценитель архитектуры. Хотелось бы мне, как и папе, точно знать, что я люблю, какое дело меня по-настоящему увлекает. Все вокруг определились, все что-то понимают про себя. И только я – пирожок ни с чем.
Кстати, о пирожках. Я иду к бабушке. Она заранее знает, что я приду, и высматривает меня с балкона. Хоть бабушка живёт на первом этаже, всё равно у неё есть балкон. Он весь заставлен цветами и всего несколько сантиметров не достаёт до земли. Такой удивительный бабушке попался дом, с низкими балконами, но бабушка говорит, что дело не в доме, а в том, что если ей что-то нужно, то это у неё будет. Так уж она устроена. Меня так и подмывает сказать, что есть вещи, которые ей неподвластны, но я молчу. В нашей семье это закрытая тема.
– Привет, Агата! – кричит бабушка и машет рукой.
Это из-за бабушки меня назвали Агатой. Она просто обожает Агату Кристи и её детективы. Бабушка настаивала, чтобы мне дали второе имя, как у англичан. Ту же Агату Кристи, например, полностью звали Агата Мэри Кларисса. Если бы не мама, быть мне Агатой Кристиной Афонькиной. Но мама сказала, что так меня будут звать, только если она умрёт прямо в роддоме от недосыпа. К счастью, всё обошлось, и мама выжила. Но бабушка упорно продолжала называть меня Агата Кристи. Маму это жутко бесило. А два года назад они с бабушкой перестали общаться совсем. Не из-за моего имени, а не знаю почему. Это семейная тайна, в Доме с павлинами о бабушке мы не говорим. Официального запрета нет, но всем всё и так понятно, по умолчанию. Бабушка же, наоборот, всегда задаёт вопросы и про папу, и про маму, и про Филиппа, и про Луку. Особенно её интересует, хорошо ли мама ест и спит ли по ночам. И я всегда её успокаиваю, что ест мама как слон, а спит как младенец. Это неправда, конечно, но не хочется бабушку расстраивать. Мама ничего такого не спрашивает. Делает вид, что бабушки не существует. Я наплела, что по вторникам у меня перед уроками дополнительная математика. И вот хожу. Иногда хочу расспросить кого-нибудь из них, что именно произошло, но почему-то не решаюсь. Точнее, каждый раз мне кажется, что момент неподходящий. Наверное, это и называется – не решаюсь.
– Проходи сразу на кухню. Я голубцы приготовила.
Бабушка снимает с меня тонкую вязаную жилетку, складывает пальцы щепоткой и обрывает с жилетки катышки. Сама она, как обычно, в белой блузке с брошкой – на этот раз в виде одуванчика – и тщательно выглаженных строгих брюках. На ногах у неё зелёные лодочки. Тёмные волосы равномерно распределены в каре и сбрызнуты лавандовыми духами. Это любимый бабушкин запах, я его чувствую за версту.
Наверное, для кого-то это странно – что бабушка ходит по дому в туфлях. Но я уже привыкла. И даже не знаю, есть ли у неё домашняя одежда. Наверное, да, не в блузке же она спит. Но меня бабушка всегда встречает при параде. Я думаю, это потому, что она учительница и привыкла выглядеть хорошо. Раньше она вела немецкий в школе, а сейчас, в свои шестьдесят с хвостиком, репетиторствует и готовит школьников к экзаменам. У неё даже имя учительское – Мария Ивановна. В коридоре у бабушки целая шеренга разноцветных тапочек. Каждому ученику она заводит свои. А когда он перестаёт приходить, бабушка отдаёт тапочки соседке, работающей в доме престарелых. Я иногда сталкиваюсь с бабушкиными учениками, когда ухожу. Обычно это согбенные, как старушки, худющие ботаники в дурацких туфлях с вытянутыми носами, или наоборот – крутые ребята с чёлками, закрывающими пол-лица, отстранённые и равнодушные. Я как-то спросила бабушку, был ли у неё любимый ученик. Она сказала, что да, его звали Витя, и он, когда вырос, стал физиком.
– Разве ты не хотела, чтобы он дальше занимался тем, чему ты его учила? Стал бы послом или хотя бы переводчиком? – спросила я.
– Это неважно, – бросила она.
– А что тогда важно?
– Заниматься тем, что любишь, – вот что важно. А ещё вкусно пахнуть и иметь хорошее чувство юмора. Витя с этим справлялся на пять.
Вот такая она, моя бабушка. Пока я ем с ребристой тарелки ленивые голубцы, она пьёт чай со взбитыми сливками, а потом мы перемещаемся в гостиную, на диван.
В руках у бабушки поролоновая губка, на коленях – коробочка с мотками шерсти, иглами и пластмассовыми глазами. В последнее время она увлеклась валянием. Делает брошки и зверят, которые легко умещаются в руке. Сейчас вот валяет радугу из разноцветных остатков шерсти. Игла втыкается в пористую структуру губки с приятным звуком «хр-хр-хр».
– Бабушка…
– Что?
– Не валяй дурака… Валяй лучше радугу. – Я тихо смеюсь, довольная шуткой.
Бабушка улыбается – вроде мне, но больше про себя. Видно, что валяние её умиротворяет, заново знакомит с собой. Я начинаю следить за её рукой – как она мелькает вверх-вниз, вверх-вниз… И засыпаю. Мне снится, как поролоновая бабушка и обычная, из плоти и крови, мама играют в теннис. Ни слова не говоря, они яростно перебрасывают друг другу мячик и только пыхтят «хр-хр-хр», а меня не замечают. Я зову их, кричу, и вдруг они поворачиваются одновременно, смотрят на меня в упор и жуткими, механическими голосами, от которых кровь в жилах стынет, спрашивают: «Ты кто?!» «То-то-то…» – отражается эхо внутри меня. И я молчу, ловлю ртом воздух и просыпаюсь.
Мы идём во двор играть в настольный теннис. Бабушка в прошлом – чемпионка города. Она обучает меня разным приёмам: как ускорять ритм, чтобы запутать соперника, как менять направление мяча и думать, прежде чем ударить.
– Если ты чувствуешь, что противник сильнее, – говорит бабушка, и дыхание её сбивается от стремительных ударов, – нужно первой нанести топс.
– Что такое топс? – Судя по тому, что я всё время забываю термины, теннис я люблю примерно так же, как архитектуру.
– Быстрый точный удар.
– Ясно.
Я очень стараюсь, но чемпионкой по теннису, как бабушка, мне не стать. Потому что не моё. А чтобы стать в чём-то чемпионкой, нужно это дело любить всей душой, это я чётко усвоила. Что же тогда делать? Не могу же я быть чемпионкой по чтению в туалете. Или по поеданию котлет. Бабушка вот много чего любит: детективы, теннис, сливки, Чехова и ещё джаз. Когда мы возвращаемся домой, она ставит пластинку, и в маленькой комнате поёт Элла Фицджеральд.
Когда я уходила, в дверях столкнулась с бабушкиным учеником. Он оказался на удивление симпатичным и выходящим за рамки моей классификации – не крутой и не ботаник. Пахло от него приятно. Кажется, у Вити появился конкурент.