5
По любви к Кузе Иванка привязан был к Кузину дяде Гавриле, а Емельянов стал самым лютым его врагом. Когда богача свели в пыточную башню, Иванка и Кузя вместе с толпой посадских подростков столпились у башни и слушали мольбы и стоны…
И вдруг толпа раздалась от повелительных окриков, и Иванка увидел Михайлу в сопровождении подьячего и двоих стрельцов. Он был в кожаном запоне, в холщовых рукавицах, подшитых кожей, с закопченным лицом – прямо из кузни.
– Пыточные снаряды, знать, изломались об Федора. Кузнеца повели клещи мучительские починять, – предположил кто-то в толпе.
Михайла был бледен. Иванка заметил во взгляде его тревогу и страх.
– Добра здоровья! – сказал Иванка.
Он, внезапно встретясь взглядом с кузнецом, поклонился, на миг позабыв о своей недавней обиде.
– Здравствуй, Иван! – грустно ответил кузнец, проходя мимо.
– Пошел! – крикнул ему подьячий.
Сопровождавший его стрелец отшвырнул Иванку.
– Куды, сопляк, к подстражному лезешь!
На стук подьячего с визгом приотворилась дверь страшной башни… Иванка видел, как, перешагивая порог, Михайла втянул голову в плечи.
– Неужто кузнец был в мысли с Федором? – воскликнул над ухом Иванки мясник Афоня.
– Вот малый, чай, ведает, жил у него в подручных.
– Эй, малый!
Иванку дернули за рукав. Он хотел огрызнуться.
– Ты сын Истомы-звонщика, Иван? – строго спросил уличанский сотский, оказавшийся рядом.
– Чего тебе?! – сам не зная чего испугавшись, ответил вопросом Иванка. – Ну, я. Чего надо?.. – спросил Иванка, заметив стрельцов за спиной сотского и оробев…
– Ты? – повторил вопрос сотский.
– Сама птаха в клетку летит. Отселе и ближе! – ответил сотский. – Бери, робята, – добавил он, обращаясь к стрельцам.
Он отстранился, и двое стрельцов спокойно и крепко сжали обе руки Иванки.
– Пойдем, не бойсь, – подбодрил его стрелецкий десятник и подтолкнул вперед.
Ошеломленный Иванка успел оглянуться только в самых дверях пыточной башни… Он увидел испуганное лицо толстого Кузи, красное от волнения, заметил наполненные слезами его глаза, видел, как Кузя шагнул вперед, протянув к нему руки… Но неумолимо лязгнула тяжкая железная дверь и скрыла весь свет.
Свеча в фонаре освещала узкую каменную лестницу и возле лестницы низкую дверь.
Десятник вложил ключ в замочную скважину двери.
– Сюды, – шепнул он, подтолкнув Иванку.
Сверху доносились голоса. И прежде чем Иванка успел войти в каземат, он услыхал, как расспросчик кому-то пригрозил:
– Добром не скажешь – палач проведает!
У Иванки заняло дух…
За спиной с еще более страшным лязгом захлопнулась дверь каземата, и он очутился в сырой, пронизывающей темноте, где не светилось ни искры, куда не доносилось ни звука, ни шороха…
