4
Истома был пойман возле посада Сольцы и привезен во Псков. Архиепископ приговорил ему получить пятьдесят батогов…
Длинные гибкие хлысты со свистом резали воздух, и каждый раз перед ударом у Истомы сжималось сердце… Он вздрагивал от боли, но уже не стонал, не кричал, а натужно крякал, как дровосек над трудным поленом.
– Сорок девять… пятьдесят, – отсчитал архиепископский конюх.
Истома пытался встать, но боль раздирала спину.
– Бодрись, бодрись!.. Дома печенку телячью вели прикладать, – посоветовал конюх и, подхватив под локти, ловко поставил его на ноги.
Истома поднялся, как бревно, не сгибая спины, – так было легче. Конюх встряхнул его кафтан и хотел накинуть на иссеченные, горевшие плечи.
– Не тро-ожь! – в испуге громко воскликнул Истома.
– Кто ж тебя без кафтана из Троицка дома пустит! Рубаха в кровище вся… Так-то невместно!.. – сказал конюх.
Истома стоял у ворот Троицкого дома. Улица представлялась ему далекой и незнакомой. Бесконечно длинная, снежная, синеватая в сумерках, она медленно поворачивалась перед глазами. Качались и становились дыбом дома, а снег под ногами пучился и казался зыбучим, словно болотная кочка… Пошатнувшись, Истома схватился за скобку калитки.
– Бачка! – воскликнул Иванка, кинувшись из-за угла.
Истома встретил страдающий взгляд сына, и вдруг обидой и болью сжалось его горло, сами лязгнули зубы и затряслась борода…
