5
Когда погоня его настигла, Иванка спрыгнул с коня, хлестнул его и скатился в кусты под обрыв к Великой. Он думал, что скрылся, но в тот же миг за ним под обрыв, ломая кусты, прыгнул кто-то другой. Удар по лбу навязнем ошарашил Иванку… Он очнулся связанным у костра мирожской монастырской конюшенной братии. Едва он шевельнулся, седой бородатый старик – конюшенный старец Пахомий – склонился над ним.
– Ну как, свет, башка-то цела ли? Афоня, вишь, на руку тяжек, до мозга пробил бы – и то не диво!.. Цела?..
Иванка закрыл глаза и смолчал.
– Знать, языка отшиб… Головой-то был малый слаб, без того видать: нешто умный полез бы по царски-то кони! Мякинный дурак был малый! За то и башки его нече жалеть. Брось-ка сучьев еще, Афоня, к рассвету-то зябко. Да слухай, брат; дале ту сказку: «Привел он коня-то на торг. Все диву дались: ну ко-онь! Аж весь пышет и кожа вся ходит. Ан тут и ярыжный увидел и весь затрясся. Глядь под брюхо – тавро: два жуки шестилапых. Он цап за узду. Конь, мол, мой! Малый в слезы… А тот в караул. Спору, крику! Народ окружил, схватили его да вязать, да на съезжу…»
– А после? – спросил от костра послушник.
– А после что ж: праву руку отсекли на площади да пустили. Знай, мол, тать, как арабской масти красть аргамаков!
У костра послышался тонкий и нежный напев свирели. Иванка слегка приоткрыл глаза. Трое монахов возле огня спали. Бодрствовали старец и молодой послушник Афоня, огромный, плечистый детина. Было странно видеть, как этот громадина-богатырь извлекает из дудки звуки, подобные нежному девичьему напеву.
– Ну как, свет, очухался, что ли? – вдруг спросил снова Пахомий, взглянув на Иванку и встретившись с ним глазами.
Иванка едва шевельнул губами, но не ответил.
– Афоня, дай крестнику молочка, – велел старец.
Афоня оставил дудку и сунул Иванке в рот горлышко сулеи. Иванка жадно и торопливо глотал молоко. Послушник не отнимал сулейки, пока она не стала пуста.
– Спасибо, – шепнул Иванка.
– Ну, знать, языка не отшиб, слава богу! – сказал старец.
– Развязали б, ишь руки зашлись, – обнаглел Иванка.
– Ты, малый, смел, я гляжу, – возразил монах. – Ты чей? – внезапно и строго спросил он.
– Пароменска звонаря Истомы, – невольно ответил Иванка.
– Чуден дар у отца твоего – звоном тешить сердца людские… А сын конокрадом вырос… Срамно! – сказал старец. – Пошто же, свет, за экое дело взялся? Конь-то царским тавром клеймен – куды дел бы? Дурак ты, голубчик, мякинный дурак, да и ну!.. Ты б, свет, прежде размыслил… Афоне скажи спасибо за ласку: как увидал, что ты замертво пал, – он и в слезы. Прискакал я, гляжу – ты лежишь, а он плачет, как словно над братом. «Ты что?» – «Татя насмерть зашиб, возьми бог мою силу дурацку!..» Я мол: «Бога моли – и очнется». Он господу и обещал: коль очнешься, то без сыску тебя спустить да педелю подряд бить двести поклонов… Ну и милостив бог – знать, поклоны Афонькины любит: тебе, дураку, живот воротил. Развязать, что ль?
Иванка вздохнул.
– Иди, Афонька, распутывай крестника сам. Я узлы твои не люблю – дюже туги.
– Пущай потерпит, – отозвался великан. – Я за него, окаянного, сколько поклонов выбью. Пущай полежит да помучится тоже – не сдохнет!
– Афоня приговорил. Знать, лежи да не охай! Рассветет – я тебя к отцу сведу, – весело заключил Пахомий. – А ты, Афоня, на дудке покуда, что ли, сыграй.
Не говоря ни слова, послушник уселся перед костром и опять затянул грустным посвистом камышовую девичью или, может быть, птичью песню.
– Как звать-то? – вполголоса спросил старец Иванку, стараясь не помешать нежному пенью свирели.
– Иваном.
– Глуп ты, свет Иван! Я чаю, ты мыслил с того коня богатым вчиниться?
– Мыслил, – признался Иванка.
– Воровство, свет, не к прибыли, а вору к погибели. Воровать вольно, да бьют больно. Чего с тобой ныне деять? На съезжу свел бы я, да, вишь, Афоня у бога тебя отмолил… Сведу тебя к батьке твоему – пусть клюшку купит да крепче лупит…
Старец помолчал.
– Доброму обучался ль чему? – внезапно строже и суше спросил у Иванки монах.
– У Прохора у Козы в гончарне.
Старец взглянул с усмешкой:
– Ты, что ль, грамотей-то? Наместо трав всякие неладны слова писал?
– Я.
– Прогнал тебя Прохор?
– Прогнал, – признался Иванка.
– Вишь, свет, кругом нелады: иному грамота в голову, а иному нивесть куды! Опосле Прохора у кого живешь?
– Жил у Мошницына, кузнеца.
Старец взглянул еще веселее.
– Мех из кузни в кабак притащил? – спросил он, и морщинки, как лучи, брызнули вокруг его глаз сдержанным смехом.
– Отколе ты знаешь? – спросил удивленный Иванка.
– Стало, ты тащил мех?
– Я.
– Выгнал и кузнец тебя? – строго спросил монах.
– Выгнал.
– Прохор выгнал, Михайла выгнал, ну ты и умыслил пойти в конокрады. Добро! Ремеслу не обучен, так батьке на радость хоть татем стал – то и слава!.. Спросят батьку: «Кто сын твой?» – «Тать». – «Ну, стало, и сам ты на ту же стать». Тут батьке и честь! – заключил монах. – Светает, гляди. Пора… Развяжи-ка его, Афоня. Сведу его к батьке на радость, – сказал старец с горечью, и глаза его уже не смеялись, а глядели с укором и грустью.
