6. Каллиграф
На другом краю Старого города устад Алтаф Хусейн Хан запер худжру – небольшую заглубленную келью в здании медресе, одну из шестнадцати, образующих так называемый «Базар каллиграфов» на территории мечети Вазир-Хана, – и повел своих учеников на полуденную молитву зухр. Эти кельи высотой в два этажа составляли две галереи по обеим сторонам восьмиугольного дворика перед входом в мечеть, в каждой галерее было по восемь келий, вход в которые возвышался на две ступени от земли. Они были возведены из красного кирпича, с украшенными арочными входами, с колоннами сочно-зеленого и охристого цвета. Между ними по оси строго с севера на юг тянулся небольшой проход, выводящий к главной площади мечети. Каждое утро этот проход окропляли розовой водой из серебряного ритуального сосуда гулабдан, обдавая кирпичи сладким цветочным ароматом, как это делали в Мекке.
Изначально кельи предназначались для избранных мастеров-каллиграфов, которые когда-то расписывали мечеть снаружи и внутри, нанося цитаты из Корана и строки персидской поэзии. В 1641 году строительство мечети завершилось, и кельи стали торговыми лавками и мастерскими кхаттатов – так называли каллиграфов, и наккашей – оформителей книг. Странствующие ученые люди из Центральной Азии добирались до Индостана и, прибывая в Лахор, оставляли свои черновые рукописи у мастеров каллиграфии – либо при мечети, либо при Наккаш Базаре, – а сами отправлялись дальше, в Дели, ко двору падишаха. В их отсутствие страницы переписывались красивым почерком, украшались орнаментом и миниатюрами, переплетались и затем уже дожидались, когда на обратном пути их заберут. Из поколения в поколение мастера-каллиграфы занимались своим ремеслом в кельях; некоторые превращали их в школы каллиграфии или бейтхак-е-катибаны, где преподавали священное искусство. Давным-давно предок Алтафа переехал из Северо-Западной пограничной провинции в Пенджаб, чтобы запечатлеть на стенах мечети Вазир-Хана поэтические строки; вышло так, что к Алтафу по наследству перешла келья, а вместе с ней и уважаемое занятие.
Начальные знания Алтаф получил в местном медресе, где заучивали наизусть суры Корана. Он овладел арабским, фарси и урду, а с десяти лет поступил в обучение к отцу, устаду Хафизу Хусейну Хану, и начал изучать кхаттати, каллиграфию, при мечети Вазир-Хана. По достижении определенного уровня знаний Алтаф был отправлен к художнику постигать искусство наккаши, росписи манускриптов.
Старшая сестра Алтафа, Насрин, была лишена такой возможности. Насрин, хорошенькая девочка с зелеными, как фисташки, глазами, совсем как у брата, в четырнадцать лет была выдана замуж в семью из Северо-Западной пограничной провинции и вскоре родила мальчика. Однако десять лет назад ее муж внезапно умер, и вот она вернулась домой: малограмотная, без должного положения в обществе, не в состоянии позаботиться ни о себе, ни о ребенке. Алтаф тогда еще был подростком; сочувствуя незавидному положению сестры, он дал себе слово, что, если у него родится дочь, она получит те же знания, что и он в свое время: будет учиться по учебникам, читать книги, изучать историю и культуру… словом, получит образование и найдет свое призвание в жизни.
Полуденная молитва закончилась, и Алтаф, выйдя из мечети, остановился, наслаждаясь ароматом роз. Зимнее солнце светило ярко, но в воздухе еще чувствовалась прохлада. Плотнее закутавшись в теплую накидку дуссу, каллиграф водрузил на голову каракулевую шапку топи и, сунув стопку бумаг под мышку, направился домой обедать.
Он, как обычно, сошел по ступенькам, ведущим от мечети, миновал расположенные с восточной стороны лавки, где царило оживление, и, пройдя караван-сараи – постоялые дворы, куда стекались ученые люди со всего света, чтобы обменяться идеями, – вышел на открытую площадь – майдан. По пути он с кем только не здоровался: с другими переписчиками, со знакомыми владельцами лавок, даже с бхишти – тот тащил наполненный водой бурдюк из козлиной шкуры.
Подойдя к рынку Кашмири Базар, Алтаф зашагал улочками, вдоль которых с обеих сторон тянулись лавки изготовителей бумаги и переплетчиков: он совершал ежедневный визит к давнему компаньону. Дойдя до самого конца улицы, он остановился перед средних лет мужчиной с седеющей бородой: тот натирал раковиной до блеска сухой лист бумаги. Над входом в магазин висела табличка, на которой синим было написано: «Рахим Кагзи». Как и Алтаф, Рахим унаследовал свою профессию от предков. О чем любил лишний раз прихвастнуть: мол, несколько столетий тому назад в Самарканде его предки арабского происхождения обучились искусству изготовления бумаги от самих китайцев, плененных во время Таласской битвы. Была ли в его рассказах хоть толика правды, Алтаф не знал. Впрочем, семья Рахима вот уже не одно десятилетие снабжала его семью отменного качества бумагой, и этот роман между бумагой, кагаз, и чернилами, сияхи, виделся ему делом поистине удивительным.
– Салам, Рахим-миян, – обратился к мужчине Алтаф. – Как ты, как дела?
– А, устад-сахиб! По тебе часы сверять можно: каждый день приходишь в одно и то же время!
Мастер засмеялся, убирая раковину в жестяной ящик, где лежали другие такие же. Опустив закатанные рукава курты, он устало потянулся натруженными руками.
– Да вот, привык. – Алтаф улыбнулся и принялся оглядывать магазин.
– Аджкифармаиш? За чем пожаловал сегодня? – поинтересовался Рахим.
– У меня особый заказ – «Алифлейла» от одного приезжего из Багдада, нужно воссоздать точную копию вот этого, как можно точнее.
Положив кипу бумаг на стол, Алтаф вытащил из нее шуршащий лист из прессованных льняных волокон. Вернее, когда-то он был целым листом, а теперь представлял собой ветхий обрывок, истрепанный по краям, хотя каллиграфическую надпись еще можно было разобрать. По блеклому краю поля вился восхитительный цветочный орнамент в приглушенных красных тонах с вкраплениями синего и пыльно-золотистого.
Рахим бережно принял листок из рук Алтафа и поднес к свету.
– «Алифлейла»… «Тысяча и одна ночь». Машалла! Сколько же этому обрывку лет?!
– Приезжий утверждает, что в свое время рукопись принадлежала его деду: сказки из нее в их роду читали из поколения в поколение. Лист – единственное, что от рукописи осталось, и он хочет, чтобы я его воссоздал. Рахим-миян, я хотел бы подобрать для этой драгоценности достойную оправу. Покажи мне свою тончайшую кашемировую бумагу.
Рахим, ловко обходя высившееся стопками бумажное сырье, повел каллиграфа через весь магазин в дальний его конец, к пачке бумаги в теплых тонах. По пути он то и дело лавировал между сотрудниками: одни разрывали большие тканые полотнища на лоскуты поменьше, другие занимались формовкой из папье-маше, третьи усердно сшивали рукописные и книжные страницы, лишь изредка поднимая голову. Семейство Рахима было хранителем древнего искусства, они готовили бумажную массу в домашних условиях с добавлением травы каи и выделывали бумажные листы небольшими партиями на берегу Рави.
Алтаф подошел к кипе бумаги и тронул верхний лист, слегка проведя рукой по его поверхности. Это была превосходная лощеная бумага, часто ее называли шелковой. Он одобрительно кивнул и положил на кипу свой обрывок для сравнения качества бумаги. Взяв лист, подержал его на вытянутой руке, глядя, как солнце просвечивает сквозь него. Перехватив взгляд Рахима, Алтаф еще раз одобрительно кивнул. Потом, поднеся лист бумаги к носу, вдохнул, закрыв глаза.
Рахим наблюдал за ним.
Наконец он, устад-сахиб, знаток каллиграфии, мастер по росписи манускриптов, положил листок обратно к остальным и в задумчивости почесал нос.
На несколько мгновений воцарилась тишина.
– Гулаб, – тихо произнес Алтаф; воспоминание об аромате из мечети вызвало у него улыбку.
– Гулаб?
– Гулаб. Вард. Джаннат-е-вард, розовый рай. Я хочу, чтобы ты сделал для меня пачку именно такой бумаги. Только такая бумага достойна иттара розы.
– Что ж, у меня действительно есть ароматизированная бумага, однажды мне уже заказывали… с добавлением экстракта… где-то здесь должна быть…
И Рахим начал рыться повсюду, твердо вознамерившись перевернуть вверх дном хоть всю лавку. Однако Алтаф, прищелкнув языком, остановил его.
– Дай-ка я сам принесу тебе эфирное масло розы.
Рахим кивнул.
– Принеси. И мы добавим его в бумажную массу как раз перед тем, как сформируем листы. Иншалла, выйдет божественно, как ты и желаешь.
– Иншалла, Рахим-миян, даже не сомневаюсь. Кхуда хафиз.
С этими словами Алтаф собрал свои бумаги, поправил на голове топи и, прощаясь со старым другом, вышел.
До его дома было не так уж и далеко: сначала Кашмири Базар, потом Дабби Базар, а там пройти еще несколько улиц, и вот он, дом, выходящий окнами на великолепную Золотую мечеть. Алтаф шел не торопясь и в какой-то момент, глянув под ноги, заметил прямо перед собой темно-бордовый лист. Лист – изящной миндалевидной формы, редкого сочного оттенка – валялся на земле. Алтаф подобрал его и, смахнув пыль, положил в карман. Будет драгоценный подарок для самой драгоценной девочки.
Спустя пару минут он уже поднимался по лестнице домой, где в дверях его встречала Зейнаб. Они были женаты вот уже десять лет, но при одном взгляде на жену Алтафа по-прежнему бросало в жар. Всякий раз, когда их глаза – ее серого цвета и его зеленые – встречались, его сердце начинало биться чаще. И хотя возвращаться к обеду домой стало для него уже делом привычным, в глубине души он понимал: это лишь предлог для того, чтобы подольше побыть с любимой. Здесь был его оазис, приносивший отдохновение от многотрудных дел в течение дня.
– Салам, Хан-сахиб, – улыбнулась Зейнаб; она потянулась взять у него кипу бумаг. – Давай.
Зейнаб не любила называть его «устад», ей это обращение казалось слишком формальным. Для нее он был «Хан-сахиб», и в каждом произносимом ею слове слышалась ничем не скрываемая любовь.
– Салам, Зейнаб-джан, душа моя, – ответил он и вдруг, учуяв соблазнительные запахи, доносившиеся с кухни, потянул носом. – М-м-м… как вкусно!
Смеясь, она не спеша вошла обратно в дом:
– Еще пару минут.
Алтаф кивнул и спросил:
– А она уже пришла?
– У себя в комнате, занимается.
Алтаф снял обувь и прошел через весь дом к самой солнечной комнате с видом на Золотую мечеть, которую ничто не загораживало. Он встал в дверном проеме, прислонясь к косяку, и незаметно наблюдал за дочерью. Она была так увлечена делом, что даже не услышала, как он вошел. Алтаф с улыбкой вытащил из кармана лист и расправил его, чтобы не было заломов.
Дочери исполнилось уже все восемь лет, ее волосы были заплетены в две тугие косы. Закатав рукава курты до локтей и накинув на плечи плотную, из домотканой кхади, дупатту для тепла, она сидела на полу перед низеньким деревянным рабочим столом возле окна. Отец смотрел, как ее бледные руки плавно двигались, переходя из солнца в тень и обратно: она ставила на стол чернильницу, раскладывала остро заточенные тростниковые палочки для письма и кисти, бережно разворачивала небольшой свиток сделанной вручную бумаги с контурами незаконченного, тонко выписанного орнамента по краю.
В такие моменты Алтаф любовался хрупкой красотой дочери, сравнивая ее про себя с тончайшим и легчайшим, искусно выделанным и подобным перышку листом бумаги из лавки Рахима.
Она взяла большую книгу в кожаном переплете и, раскрыв, достала хранившийся между страниц красный лист, разглаженный и высушенный до идеального состояния. Алтаф вспомнил, что как раз в тот день, когда дочь подобрала лист, прошел муссонный ливень, и он, блестящий, огненно-красный, лежал посреди моря обычных зеленых и желтых листьев. Она вела счет собственным временам года, она, его дочь, которой было хорошо и покойно с единственным листом, с камешком необычной формы, со всем тем, что вмещало в себя необъятный мир, помещаясь в то же время у нее на ладони. Цветы ее никогда не интересовали, только листья, и между страниц многих ее книг находили свой приют эти посланцы со всех уголков земли, бережно привозимые ей учеными людьми и знакомыми семьи Хан, прекрасно осведомленными о необычном для ребенка увлечении. Среди ее сокровищ чего только не было: округлый, травянисто-зеленый лист китайского финика с юга Персии; бархатистый, очертаниями напоминающий сердце кленовый лист из Баку; еловая веточка с острыми иголками и сосновая из Джалалабада; блестящие пурпурные листья иудиного дерева из Стамбула; тонкие и длинные, расположенные друг против друга листья оливы из приморского городка Айвалык… И сейчас в сложенных лодочкой ладонях Алтафа ее ждал сюрприз: новая находка.
Он смотрел, как маленькая дочь положила красный лист на страницу и своими детскими пальчиками провела по жилкам листа. Затем принялась его срисовывать: время от времени поглядывая на лист, она многократно повторяла его в тянувшемся гирляндой узоре; кусочек угля в ее руках при мягком нажиме оставлял размытую, словно отбрасывающую тень, черту. Несмотря на свой юный возраст, девочка обладала на удивление твердой рукой. Слегка высунув и прикусив кончик языка, склонившись к самой бумаге и чуть задерживая дыхание, ставшее неглубоким, она, глядя то на лист, то на рисунок, заканчивала часть будущего орнамента. Под конец слегка дунула на лист бумаги, смахивая угольную крошку. И вот уже Фирдаус Хан, ученица наккаши, возможно, самая юная во всем Лахоре, придирчиво изучает свое творение.
Должно быть, он стоял так, возвышаясь над ней, уже несколько минут; видя, что она наконец закончила, отец мягко закрыл рукой ей глаза. Девочка коснулась его руки, темной, в чернильных отметинах, чувствуя на ощупь вены, провела по ней бледными пальчиками.
– Абба-джан, – чуть слышно произнесла она, в то время как он отнял руку, – ас-салам-алейкум.
– Ва-алейкум-салам, бети, – ответил он и протянул ей бордовый лист.
У Фирдаус аж дух захватило:
– Какой красивый! Шукрия, Абба-джан!
Положив этот удивительный лист на бумагу, Фирдаус тут же заметила, до чего тот, красный, бледен в сравнении с этим. Она аккуратно поместила бордовый лист между страниц толстого томика поэзии, уверенная, что солидный вес книги и сухой декабрьский воздух как следует высушат лист.
Пока она была занята с листом, отец рассматривал ее рисунок. Когда Алтафу заказали работу над «Алифлейлой», дочь попросила его дозволения помогать. Он был талантливым каллиграфом, а ей лучше всего удавалась роспись. И он поручил ей изобразить орнамент по краю, который будет заполнен красками и сусальным золотом после того, как он, Алтаф, напишет текст. Поднеся рисунок ближе, Алтаф взял бамбуковую тростинку и, прикладывая ее как меру к разным элементам рисунка, стал выверять соразмерность и симметричность, внося поправки. Фирдаус, конечно же, талантлива, спору нет, но в столь юном возрасте она нуждается в обучении и наставлении.
Алтаф позаботился о том, чтобы его дочь получала такое воспитание, как если бы она была мальчиком, чтобы ее обучали чтению и письму, водили в школу и посвятили в искусство, которым испокон веку занималась семья. Правда, в их мохалле многие, а в мечети почитай что и все считали его человеком чересчур свободных взглядов.
Порой Алтаф задавался вопросом: а не отнял ли он у Фирдаус беззаботное детство? Не вышло ли так, что, взявшись по его настоянию изучать это древнее, не лишенное академизма искусство, она стала взрослой не по годам? В то время как остальные девочки ее возраста ходили с матерями на рынок, учились вышивать, готовить или играли с куклами и глиняными игрушками, она предпочитала возиться с чернилами и бумагой. Днем она чаще всего бывала с отцом в мечети Вазир-Хана: устроившись в уголке худжры, упражнялась в искусстве рисования. Алтаф гордился тем, что у дочери есть внутренний стержень, гордился тем, что дал ей такое же воспитание, какое в свое время дал ему его отец. Однако в то же время часто мечтал о том, как хорошо было бы, если бы в доме раздавался детский смех и дочь наслаждалась обществом ровесников, а не стихами усопших поэтов. Но он никогда бы не признался в этом Зейнаб, разочарованно наблюдавшей за тем, как дочь все больше увлекается его миром. Алтаф вздохнул; в последний раз бросив взгляд на рисунок дочери, он обхватил ее личико ладонями и поцеловал свое драгоценное дитя в лоб.
Зейнаб из кухни позвала их обедать, и они вдвоем вышли из комнаты. На расстеленной скатерти-дастархане была собрана нехитрая снедь; поначалу вся семья ела молча. Потом заговорил Алтаф: он поделился с домашними своей идеей пропитать бумагу розовым ароматом. Ко всеобщему удивлению, у бегам загорелись глаза.
– Знаешь, Хан-сахиб, а вот на рынке Анаркали есть парфюмерный магазин, довольно известный – все только о нем и говорят. Брат Салимы купил ей там флакон превосходного жасминового масла; флакон духов из иттар-дана, приданого Рухсаны, тоже оттуда. Представляешь, такая бархатная коробочка с шестью красивыми флаконами из граненого стекла, а в них – ароматы на разные времена года: жасмин и календула, сандал и густой-прегустой зверобой. Салима рассказывала, что аромат духов такой насыщенный, будто это не духи вовсе, а сами цветы. А называется магазин… «Видж» и что-то там… это двое братьев-индусов, иттар-саз, парфюмеров. Говорят, некоторые ароматы им привозят аж из-за границы, один из братьев воевал там.
Маленькая Фирдаус молча жевала рис и смотрела на мать.
Но Алтаф удивленно приподнял бровь: надо же, солдат! Тут он заинтересовался: его двоюродный брат Икбал в ту войну тоже воевал на чужбине. Да так и не вернулся с фронта, вместо него дорогу домой, к семье, нашел лишь медальон из бронзы, размером примерно с ладонь. Алтаф помнил, что на медальоне горделиво красовалось рельефно выбитое имя двоюродного брата, а еще были изображены величественная дама и два льва, символ Британской империи. Мемориальная табличка, вот что это было; семья тогда все недоумевала: что с ней делать? Они не получили ни тела, ни письма, ни личных вещей Икбала на память о нем. Одну лишь холодную металлическую табличку, не подверженную тлену, однако же и лишенную простого человеческого тепла.
«Что, если… – размышлял Алтаф, отрешенно глядя в никуда, – что, если этому самому парфюмеру доводилось встречаться на фронте с Икбалом?»
– Вообще-то, – прервала его размышления Зейнаб, поправляя дупатту, все норовившую соскользнуть с головы, – розовое масло, которое я добавляла в убтан для Фирдаус, заканчивается, а без него бедная девочка совсем бледная. Иногда мне кажется, что этот самый Баркхат Али на Дабби Базаре торгует не духами, а разбавленной водичкой, у его духов никогда не бывает такого густого, насыщенного аромата, как у духов Салимы и Рухсаны. Что, если и нам съездить в этот магазин и купить у них что-нибудь на пробу?
Раньше она бы не отважилась и посмотреть в сторону знаменитого рынка Анаркали, где все такое современное, а сейчас ей подумалось, что самое время воспользоваться поводом и устроить вылазку всей семьей.
– На Анаркали?! – переспросил Алтаф, удивленный внезапным энтузиазмом жены и ее неожиданной осведомленностью о магазине, в котором она никогда не была.
Зейнаб помолчала, потом бросила на мужа игривый взгляд.
– Хан-сахиб, но ты же только что сам говорил, что тебе нужен самый лучший аромат для твоей рукописи. Душа розы.
Да уж, уговаривать она была мастерица.