10. Душа розы
Вивек и Самир выехали в Паттоки на танге, нанятой на весь день, еще затемно. Старый город только-только просыпался, а они уже тряслись по его тесным улочкам. И пока сонный Самир тер глаза, борясь с зевотой, его дядя, у которого, похоже, сна не было ни в одном глазу, погонял лошадь, направляя ее к большой дороге, по которой им предстояло ехать до самого конца. Они были в пути уже почти час, когда солнце окончательно взошло, залив мир золотистым светом.
Город наконец уступил место пригороду, пошли фруктовые сады, потянулись поля пшеницы, кукурузы, наконец, плантации жасмина, а там и первые розы. Самир сначала услышал их аромат и только потом увидел – все как дед и рассказывал. Он сразу понял: они приближаются к Паттоки, где земля и воздух напоены розой. Вся деревня предстала перед ним как сплошное море розового. Они уже подъезжали к уходящим за горизонт полям, когда навстречу им вышел мужчина – высокая темная фигура на фоне разгорающегося дня. Он знаком показал им на свободную площадку, где можно было оставить повозку.
– Это Бир Сингх, – пояснил Вивек Самиру. – Он всю жизнь провел в этих полях и слывет истинным знатоком розы, пожалуй, почище нас. Дамас-гулаб – от семечка и до эфирного масла – для него что книга, прочитанная вдоль и поперек. Здесь же работает его многочисленная родня, и вообще в Паттоки многие так или иначе связаны с миром цветов.
«Как наша семья», – подумал Самир.
– Видж-сахиб, намасте. Айе, пойдем… – Бир Сингх поздоровался с ними, сложив ладони перед собой в приветственном жесте, и повел обоих, дядю и племянника, в самую глубь поля. Вивек шел впереди, Самир же то и дело отставал: окружавшие виды завораживали. И Самир не спешил, любуясь пейзажем. Да, дед оказался прав: мир вдруг расцвел всеми оттенками розового. Всюду, куда ни глянь, кусты роз, уходящие рядами вдаль, и каждый ряд усыпан розовым цветом. Здесь, на равнине, розы цвели с марта по апрель; собирали их до восхода солнца, пока оно не лишило цветок аромата, и закладывали в аппараты дистилляции в тот же день.
Мужчины, работая на солнцепеке в штанах по щиколотку и рубахах с длинными рукавами, с покрытыми головами, срывали цветки. Они обрабатывали розовые кусты, и временами их руки двигались так стремительно, что Самир вместо их очертаний видел лишь размытые цветовые пятна. Он завороженно глядел, как загорелые, огрубевшие от мозолей пальцы проникают в гущу кустов, умудряясь обойти колючие шипы, и, не трогая листья, выхватывают раскрытые лепестки вместе с восковыми чашелистиками, бросают их в мешки, висящие на поясе и на шее. Казалось, сборщики двигаются слаженно, едва слышно подпевая себе. Их ритмичный, непроизвольный напев плыл над полем.
Раскрытая чашечка розы была огромной, мягкой, плоской; сборщик хватал ее сверху – порой в обеих его руках оказывалось сразу по несколько цветков – и бросал в мешок; Самиру вспомнилось, как дядя в магазине точно так же хватал обеими руками с полки сразу по несколько флаконов, чтобы показать их покупателям. Румянец у розы дамас-гулаб был лишь слегка розовым, не в пример светлее, чем у более распространенной розы деси-гулаб; румяные мордашки привлекали к себе внимание, игриво выглядывая из джутового мешка.
Следующие два часа они бродили по розовому полю, наблюдая за работой сборщиков, изучая почву и, конечно же, нюхая. Каждый здешний вдох буквально одурманивал Самира. Ему не терпелось рассказать обо всем дедушке; в качестве подарка для него он прихватил большую розу. Полупрозрачная и невесомая, она выглядела совсем как те розы, что делают из тонкой папиросной бумаги.
Утро было в самом разгаре, когда оба уже ехали обратно в Лахор; в повозке лежали тюки с лепестками дамас-гулаб, надежно увязанные и проложенные хлопковой тканью для защиты от палящего солнца. Поверх всех тюков был наброшен брезент, и весь груз – осторожно, чтобы не помять лепестки, – перехвачен веревкой. С грузом и пассажирами танга выехала из пестревшей всеми оттенками розового деревни и двинулась в обратный путь к шумному городу.
На рынке Анаркали, когда Вивек и Самир подъехали к парфюмерному магазину, их уже ждали: Усман, Ариф и Джамил, работники перегонного цеха. Самиру и раньше случалось с ними заговаривать, но никогда еще общение не было таким тесным, как в этот день, который только начинался. Они собирались преподать ему первый урок в таком древнем искусстве, как перегонка. Закатав штанины брюк паджама до колен, засучив курты по локоть и потуже затянув тюрбаны, трое мужчин, работая сноровисто, перенесли душистый груз по лестнице наверх. Самиру впервые позволили войти вслед за ними. Он поднимался медленно, разглядывая шедшие вдоль лестницы потемневшие стены. Как будто земля и небо поменялись местами: закопченный сажей верх стал угольно-черным, а низ, где краска отслаивалась хлопьями, обрел свой изначальный голубой цвет.
В устроенном на открытом воздухе перегонном цехе Джамил с мешком светло-розовой массы в руках подошел к медному чану, называемому «дегх», который вмещал до восьмидесяти килограммов розовых лепестков. Несколько таких чанов были установлены в ряд, немного возвышаясь над полом, а под ними устроены переносные печи на дровах и коровьих лепешках. Поблизости лежали штабелями колотые дрова. Джамил положил мешок на край чана, а помогавший ему Ариф открыл крышку и аккуратно, понемногу высыпал содержимое мешка: в разверстый зев чана хлынул розовый поток.
– Дало, дало, пура дало, давай, наполняй доверху, – характерным сиплым голосом отдавал распоряжения Усман. Из них троих он считался самым опытным; его отец одно время был главным мастером-перегонщиком у Кхушбу Лала, и Усман многому у него научился. Самир смотрел, как лепестки кружились и падали на пол вокруг чана, пока он не наполнился. Джамил и Ариф смели лепестки в кучу, помогая себе то руками, то ногами.
Процесс дистилляции требовал от мастера полной отдачи: он задействовал в работе не только руки, ноги, но и голову и, что особенно важно, нос. Трое мужчин передвигались по цеху, и движения их были отточенными, ладными, как у танцоров. Каждый раз, когда они поднимали тяжелые тюки, их мускулы напрягались и по загорелым рукам медленно сползали капельки пота.
Загрузив в чан лепестки, они чуть смочили их холодной водой и закрыли чан крышкой. Чтобы из чана не просочилось ни струйки пара, ни капли воды, Ариф принес влажную глину, скрученную наподобие толстой змеи, и, смешав ее с воздушными комками хлопка, обмазал получившейся смесью края закрытого чана – точно сургучом запечатал. Вся эта процедура, от начала и до конца, называлась «дум», ее повторяли с каждым чаном, загруженным лепестками. Потом разожгли печи, и в течение пяти-шести часов смесь кипела.
Вскоре над перегонным цехом поднялся запах жженого угля с привкусом дымка, оповещая жителей Анаркали о том, что готовится варево. У Самира защипало в глазах, но остальные стояли как ни в чем не бывало. Часто заморгав, мальчик старался сохранять спокойствие: хочешь жить в мире утонченных ароматов – необходимо привыкнуть к тем бурным процессам, которые сопровождают их появление на свет.
Усман отер лицо лоскутом ткани; его жилет и рубашка были мокрые, хоть выжимай. Он показал на пустые джутовые мешки:
– Видишь, Самир-бета? Чтобы получить килограмм чистого эфирного масла, нужны тонны четыре лепестков. Но что важно, так это время… Оно и в жизни штука важная, а уж в парфюмерном деле – подавно. Итак, важно время, – повторил он, будто бы желая, чтобы мысль эта крепко засела в голове Самира. Опустился на корточки, жестом подозвал мальчика.
– Гляди, – Усман провел рукой вдоль дистилляционной установки. – Этот процесс называется «дегх-бхапка».
Обернувшись, он спросил у Вивека, который наблюдал с расстояния:
– Видж-сахиб, эннуангрези вич кикенде э?
– Гидродистилляция, – тут же подсказал Вивек.
– А-а… ну да. Гидродис… си… – Усман не договорил, с досадой махнув рукой. – Вот смотри, мы складываем все необходимое в чан и разжигаем под ним огонь. Горячий пар высвобождает эфирные масла того сырья, что внутри чана, сейчас это дамас-гулаб. Но могут быть и цветы, листья, травы, пряности, древесина, кора… даже семена. А то и все вместе. И вот пары поднимаются, сгущаются и вытекают из чана через бамбуковую трубочку, которая называется «чонга». И попадают в небольшой сосуд-приемник, который называется «бхапка». Этот сосуд, как видишь, опущен в корыто с прохладной водой.
Объясняя, Усман показывал каждый элемент.
Самир записал про перегонный аппарат: два сосуда, один горячий, другой холодный, соединены между собой трубкой. Устройство проще некуда, зато какое действенное: извлекает до последней капельки самую суть вещества.
– А веревка? – Он показал на джутовый шпагат, плотно обматывавший бамбуковые трубки.
– Вот молодец, заметил! – Усман порадовался такой наблюдательности. – Эти веревки из необработанного джута и травы, они изолируют трубки. Сложность работы дистиллятора, или, иначе, дигха – так нас называют, – состоит в том, что он всегда должен оставаться бдительным. Дигха обязан точно знать, как долго нагревать чан, ведь если он отвлечется и чан перегреется, эфирное масло получится с сильным запахом дыма и сырье окажется потрачено впустую. Представь: люди занимаются перегонкой уже не одну тысячу лет, за это время они придумали правила, которые передавались из поколения в поколение. Йе бунъяди кала хей, это целая наука!
Затем Усман показал на перегонный аппарат.
– Обычно к получившемуся пару подмешивают эфирное масло сандала, и по бамбуковым трубкам вытекает уже смесь, которая входит в состав всех ароматов. Сандал действует как закрепитель или транспортное масло, вместилище для тех ароматов, которые все еще находятся в нестабильном состоянии. Сандаловое масло закрепляет запах этих цветов и трав, они дольше не выветриваются.
– Он как марля, да? – предположил Самир.
– Точно. Сандал удерживает другие запахи, не перебивая их и не смешиваясь с ними. Теперь, когда принимающий сосуд заполнен до отказа, дигха обтирает его влажным лоскутом, на время прерывая процесс, заменяет полный сосуд пустым, и процесс продолжается. Холодную воду тоже заменяют. Эти действия повторяются до тех пор, пока процесс перегонки не завершится. Иногда он длится дней пять, а бывает, что и целый месяц.
– И что потом, иттар готов? – спросил Самир.
Усман рассмеялся.
– Э, нет, не совсем. Та жидкость, которая у нас получилась, процеживается и проходит через фильтр, а затем отстаивается в сосудах куппи. Громадные, вроде фляг, куппи сделаны из верблюжьей кожи, они впитывают из полученной жидкости лишнюю влагу, оставляя лишь чистейшее эфирное масло. Этот последний этап может длиться неделями, месяцами, даже годами. В случае с розой мы делаем из лепестков иттар на основе сандала, а можем использовать и другие способы, чтобы извлечь еще более концентрированное масло цветка. Оно называется «абсолю».
Вытянув руку со сжатыми в кулак пальцами, Усман медленно, как по волшебству, раскрыл один за другим пальцы, показывая расцветающую розу.
– Это душа розы, рух-е-гулаб.
Самир, глядя на него широко раскрытыми глазами, шумно выдохнул.
– Усман-чача, и сколько же всему этому надо учиться? – спросил он, проводя рукой по высохшей глине на остывающем корыте.
– Бета-джи, йе саб таджурбе ка кам хей, знание приходит с опытом. Ведь нет ни термометров, чтобы выставлять точную температуру, ни справочных пособий, в которых бы указывалась толщина слоя глины на чане, нет и учителя, который стоял бы рядом и подсказывал: вот эта партия иттара хорошая, а та, мол, неудачная. Знание приходит с опытом, все усваивается в процессе действий, доведенных многократными повторениями до автоматизма. Саб вакткесатхсамаджх а джаега, со временем ты научишься. Даже не сомневайся.
Он ласково взъерошил волосы Самира и, взяв его за подбородок, посмотрел ему в глаза.
– Мой дед обучал искусству перегонки моего отца, а отец передал знания мне. – Он помолчал. – Видишь ли, едва уловимый мир иттаров такой хрупкий, и, если мы не сохраним его, не передадим знания о нем следующему поколению, он растворится. И может статься, однажды мы и вовсе забудем о существовании такого древнего искусства. Запоминай его, Самир, тебе выпало стать казначеем этого сокровища. Так будь же его хранителем, его кхазином.