3. Годы войны
Поначалу письма от Вивека приходили длинные, с подробными описаниями всевозможных чудес, встреченных им в землях вилаят.
Сом Натх зачитывал вслух на урду выдержки: о путешествии по таящим опасность черным водам, о скоростных поездах, мчащихся по подземным туннелям, о людях, которые точь-в-точь как сахибы, но говорят на языке, называемом французским, о статуе, изображающей горделивую женщину верхом на коне, которая напоминает Лакшми Баи. По прибытии индийским солдатам был оказан прием, воистину достойный короля: их встречали приветственными возгласами и дарили цветы, простые французы подбегали к ним пожать руки и сфотографироваться. Вивек прислал кипу французских газет, опасаясь, что здесь, дома, с новостями туго.
Почти полтора миллиона молодых индийцев, включая и Вивека, воевали за Британскую империю вместе с ее союзниками на полях сражений вдали от всего, что им было близко и знакомо. Рассказывая в письмах про свой полк, Вивек восхищался сипаями, в жилах которых, не в пример ему, текла кровь поколений и поколений воинов. Хотя из писем и невозможно было понять, где именно находится Вивек, они в подробностях передавали его жизнь день за днем и владевшее им радостное возбуждение. Как ни странно, но только оказавшись вдали от Лахора, сын снова сблизился с отцом: в письмах они были друг с другом откровеннее, чем когда-либо.
В конце осени 1914 года в магазине сменился ассортимент тканей: светлые, пастельные оттенки больше не покупали, в ходу теперь были расцветки темные, землистые; тогда же сменился и тон писем Вивека – на более мрачный. Вивек впервые побывал в сражении и вдруг стал отстраненным, такой же, на расстоянии, виделась и сама война здесь, в Индии: в своих письмах он все больше жаловался на холода и бесконечное ожидание. Ожидание было единственным, что не менялось, целые дни проходили без всякого движения. Вивек писал о полузатопленных, вязких, точно болото, траншеях, в которых они укрывались, сидя на корточках, о звуках бомб, о страхе перед противником. Он писал о погибших, а еще – о раненых, которых было гораздо больше: их отправляли в госпитали. В те редкие минуты, когда у него становилось легче на душе, он писал о своих друзьях-сипаях, о том, что учится говорить на франсиси. Вивек, как владевший грамотой, был определен в подразделении на должность писаря, катиба; надписывая адреса на письмах, предназначенных к отправке домой или в другой батальон, он осознал размах войны и ужаснулся.
С наступлением зимы весь «Видж Бхаван» наполнился ароматом гуавы. Мягкий, кожистый, подобный крему, сладкий, подаваемый с черной солью или с сахаром, этот фрукт был любимым лакомством Вивека; помня об этом, все домашние вдруг остро ощутили его отсутствие. Вести от Вивека теперь приходили редко; в письме от декабря 1914 года он рассказал, что ударили жуткие морозы и поле битвы замерзло, накрытое толстым слоем снега. Его письма, прежде пронизанные ребячливой дерзостью, жаждой приключений, сделались мрачными, унылыми: Вивек будто бы в одночасье возмужал. «Сегодня утром я обнаружил, что чернильница замерзла; чтобы написать вам это письмо, пришлось растопить темные кристаллики чернил над огнем. Вокруг все голо, зеленый цвет исчез. Мороз сковал землю повсюду, насколько хватает глаз. Обмундирование наше едва защищает от холода, солнца не видно месяцами. Мы все здесь страдаем от голода, все предназначены в жертву». Эти откровенные признания погружали «Видж Бхаван» в тягостную печаль, ведь до сего дня домашние плохо представляли себе, что такое война, каково оно на войне. Семья никак не могла отделаться от жуткого предчувствия, будто Вивек уже лежит погребенный под снежным покровом.
В феврале 1915 года они узнали, что Вивек получил легкое ранение в голову, но вскоре поправился и вернулся в окопы. Сам он писал об этом скупо, не вдаваясь в детали. В конце письма приписал: «Не хотелось бы вас попусту тревожить, но, кроме как об этом ранении, больше рассказывать не о чем. Есть приказ, запрещающий слишком подробные письма. Никто не знает, сколько продлится война, может, месяц, а может, все три года. В районе боевых действий со всех сторон стреляют, кругом огонь. Наверняка, когда война закончится, я еще долго буду вздрагивать от одного только вида зажженной спички».
Весной индийские войска участвовали в еще одном крупном сражении; Вивек рассказывал в письме, как солдат день ото дня становится все меньше и меньше: одни не выдерживали холодов, другие погибали в боях. Отец, читая письмо сына, невольно перешел на шепот, слова застревали у него в горле: «Мы боимся, что в любой момент жизни наши могут оборваться; неизвестно, вернусь ли я вообще. Как знать, может, эти письма – последнее, что останется от меня. Похоже, о многих из нас и не поплачут, не вспомнят, попросту не узнают, ведь никакого учета здесь не ведется. Наш вклад в эту войну постепенно растворится в небытии, как наша кровь, которую впитает в себя эта чужая земля. И пока жив, скажу: мы тоже здесь были».
Отец закончил читать, и в комнате повисло тягостное молчание. Мать кончиком сари вытерла слезы. Мохан отвернулся, глядя в окно; слова брата оказались для него слишком страшной правдой. Сом Натх тяжко вздохнул. «Мы тоже здесь были, – повторил он, – мы тоже здесь были».
С той поры он стал с нетерпением ждать почтальона, при виде письма с иностранной маркой его охватывало отчаяние, тревога и страх мало-помалу стали его постоянными спутниками. Он снова и снова возвращался к стопке французских газет, разглядывая зернистые черно-белые снимки кораблей и марширующих полков, останавливаясь на каждом мало-мальски различимом лице, силясь распознать в нечетком изображении сходство с сыном.
Наступило лето, и пришло письмо, адресованное, однако, только отцу.
«Ты все отговаривал меня идти в армию, но я и не думал прислушаться к тебе, – признавался Вивек. – И теперь страшно жалею».
Сом Натх, торговец тканями, не отважился написать ответ сразу, он не мог собраться с духом, и письмо обосновалось в его нагрудном кармане, рядом с сердцем, пролежав там неделю. Но однажды, в середине дня, когда ставни в магазине были закрыты, Сом Натх, переборов себя, черкнул несколько слов на открытке. И наказал Мохану сбегать на почту, отправить ее по адресу чужой страны вилаят.
«Гхар а джао, – написал он. – Пожалуйста, возвращайся домой».
Но неделя шла за неделей, вот уже наступило лето, в воздухе Лахора разлилась нега, а от Вивека все не было весточки.
Мать, сознавая, что почерк ее похож на детские каракули, диктовала младшему сыну свое первое письмо на фронт. «Сын мой, раджа-путтар, почему не пишешь? – спрашивала она. – Мы давно уже ничего от тебя не получали. Ты все еще на передовой? Нет нужды в подробностях описывать каждый свой день, просто дай знать, что все у тебя в порядке. Не так тяжела долгая разлука с тобой, как твое молчание. А у нас лето в самом разгаре. Мелия протянула ветви прямо во двор, и каждый день на земле остается море желтых плодов. В этом году манго „Чаунса“ доставили из Минтгумри раньше обычного… Ты пиши, сынок. В доме так тихо без тебя». С надеждой в сердце она наклеила на конверт марки и отправила письмо.
Миновало еще несколько недель, и пришло письмо, подтверждавшее: Вивек все еще жив. На почти пустом листе бумаги он написал всего две фразы: «Мохан запускал змея на праздник Басант? Какой иттар придумал Кхушбу Лал в этом сезоне?» Встревоженный Сом Натх не знал, что и думать, он написал об аромате жасмина и хны и о двух воздушных змеях, которые Мохан получил за победу на проходившем ранее фестивале.
В ответ – ничего; так прошла не одна неделя. Сом Натх, отчаявшись, подписался на ежедневную газету на английском «Трибьюн» в надежде вычитать хоть что-нибудь, что имело отношение к войне, однако писали мало. От тех, чьи отцы и сыновья также вступили в армию, он узнал кое-что, однако ни в одном из их писем его сын не упоминался. Но однажды, идя по Окружной дороге, он увидел местного торговца овощами, вокруг которого собралась толпа: люди напряженно вслушивались в то, что им зачитывал из газеты пожилой торговец. Услышав слово «джанг» – «война», Сом Натх подошел и тоже стал слушать. В тот день он узнал, что, оказывается, ежедневная газета известного журналиста Махбуба Алама на урду «Пайса акхбар» публикует новости из тех самых мест, где сражается и Вивек. В заметке с упоением расписывали доблесть индийских сипаев, оказывающих неоценимую услугу Британской империи. «И хотя потери среди них велики, они не напрасны», – писали в газете. Некоторые называли эту войну «Лам», Долгая война, другие – «Джарман ди лараи», Германская война, хотя о ходе боевых действий никто ничего толком не знал. Однако хоть какие-то новости, пусть даже малоутешительные, лучше, чем ничего, решил Сом Натх, на некоторое время успокоившись.
И все же Старый город полнился слухами: о солдатах, погибших на полях сражений, о зверствах немцев, которые обезглавливали трупы, о вражеских шпионах, затаившихся в Лахоре, о молодых женах, чьи мужья и ночи с ними не успели провести, как были призваны на войну, о матерях, целыми днями бесцельно скитавшихся по улицам в ожидании. И постепенно Сом Натх, как ни убеждал себя в обратном, начал терять надежду. Да и то сказать: мужчины семейства Видж не были созданы для войны. Он попытался разыскать сахиба Смита, который помог Вивеку завербоваться в армию, но в это военное время тот также оказался призван. От безысходности Сом Натх то и дело перечитывал последнее письмо, словно пропустил в нем что-то важное. Он будто искал подсказки. «Басант» значит «весна». «Патанг» – «воздушный змей». «Иттар» – «аромат». Совсем скоро он уже помнил содержание письма наизусть и мог читать его по памяти.
В 1915 году, в конце сезона муссонов, – миновал уже год с тех пор, как Вивек ушел на войну, – Лила отправилась навестить родню в соседнюю деревню. Хотя сама она уехала оттуда еще маленькой девочкой – ее определили в школу при монастыре, – семья так и осталась в родных краях обрабатывать землю. И вот Лила села в управляемую возницей тангу, думая вернуться в Лахор через две недели. Но пока гостила у своих, зарядил дождь, не стихавший ни днем ни ночью, и места, знакомые с детских лет, превратились в рассадник москитов и болезней. Когда Лила наконец вернулась домой в Лахор, она почувствовала сильный жар. Встревожившись, сразу же принялась обтирать лицо и руки смоченными в воде концами сари, надеясь сбить температуру. Всю последующую неделю Лила оставалась у себя в комнате, уже не сопровождая мужа на работу. Она сильно ослабла, но никого к себе не впускала, боясь заразить; ей только приносили еду и питье. Испуганный Сом Натх написал Вивеку, хотя и понимал, что быстро ответ не придет. На десятый день болезни Лилы он вошел к ней в комнату со стаканом халди-дудха, а ее уже не было, осталось лишь тело все в язвах. Болезнь поглотила ее.
Сом Натх вместе с Моханом совершили над Лилой последние обряды. На берегу реки Рави она была предана огню: триста килограммов дров из сандалового дерева сложили, поместив внутрь тело любимой – обмытое, очищенное, обернутое в саван, – и подожгли. Отец с сыном ждали долгие шесть часов, пока сладковатый аромат сандала, которым Лила умащивала свое тело, смешался с ароматом сырой земли, исходившим от сандалового погребального костра. Сом Натх, взяв дрожащими руками палку, ударил по черепу усопшей жены, и тот с жутким звуком треснул – это был единственный способ освободить душу умершей. Мохан смотрел молча, он пока еще не осознал, что матери больше нет, – так неожиданно она покинула этот мир. Когда все было кончено, когда аромат сандала улетучился, остался один только прах, не имеющий запаха.
Тело обратилось в пепел целиком и полностью, за исключением почерневшей, похожей на ветку кости. Обратилось быстро, даже слишком, и все же одна кость осталась, не пожелав сгореть. Сом Натх подобрал обуглившуюся кость и незаметно спрятал ее, зажав в кулаке. У него мелькнула мысль: интересно, откуда эта кость? Может, то была ключица, выступавшая под хлопчатобумажной блузой? Или самое нижнее ребро, видневшееся сквозь тонкое полотно летнего сари? Или щиколотка, которую охватывали серебряные браслеты, так ему нравившиеся на жене? Какая часть Лилы осталась ему? Священнослужитель отдал прах, и его опустили в священные воды Рави – так Лила окончательно исчезла.
Убитый горем Сом Натх написал Вивеку о том, что произошло, но ответа не получил. Месяц за месяцем он продолжал писать по иностранному адресу, но никакого письма так и не дождался. Однажды у него мелькнула мысль, от которой внутри все похолодело: «Что, если и сын безвременно ушел из жизни?»
К несчастьям в семье добавились и несчастья в магазине. Поскольку время было военное, то на импорт ввели ограничения, а кроме того, с началом Движения свадеши спрос на импортную ткань резко сократился. Индийцы интересовались местной тканью, домотканой кхади, которой семейство Видж никогда не торговало; без роскошных шелков из Центральной Азии и Дальнего Востока постоянная клиентура из числа британцев также поубавилась. Мохану исполнилось семнадцать, и он в одиночку стал заправлять тем немногим, что осталось от семейного дела. Тем временем пятидесятилетний отец целиком отдался своей скорби. И раз уж не было в его словаре слова для родителя, потерявшего ребенка, он принял на себя другую роль, которую жизнь определила ему, – роль вдовца. К 1916 году война длилась уже половину срока; Сом Натх к этому времени прочно утвердился в мысли, что потерял половину своей семьи.
И вот через два года война закончилась, однако мало кто из мужчин вернулся домой. Время от времени Сом Натх листал французские газеты: на их страницах ему открывался неведомый дотоле мир насилия, мир, который забрал его сына. Иногда он отчаивался и готов был разодрать газеты в клочья, но тоска по ушедшему останавливала его, ведь на зернистых черно-белых фотографиях он мог увидеть места, по которым в последний раз прошел его старший сын.
Торговец тканями и его младший сын теперь все больше молчали. В то время как Сом Натх безмерно горевал, Мохан принял на себя роль заботливого родителя и хранителя домашнего очага, он по-прежнему каждый день открывал магазин, но скорее по привычке, нежели из необходимости. Покупателей – а их благосостояние тоже пошатнулось – почти не было, и Мохан понимал, что долго они так не протянут. Иногда, сидя у джарокхи и окидывая взглядом большой двухэтажный дом, Мохан гадал: сколько еще времени пройдет, прежде чем особняк, этот осязаемый след в истории их рода, придется оставить.
Шел 1920 год, и как-то в конце августа, в пятницу, в дверь особняка со стороны узкого торцевого входа постучали. Мохан открыл: перед ним стоял стройный, гладко выбритый мужчина в коричневых брюках и белой рубашке с подтяжками. В одной руке он держал большой чемодан, в другой – маленький кожаный саквояж и пиджак из тонкой шерсти. Озадаченный Мохан разглядывал незнакомца, пока тот не извлек из нагрудного кармана рубашки записную книжку с рельефным тиснением на обложке: «Видж и сыновья, основано в 1830 г. в Лахоре».