Глава 7
На оживленной улице яблоку было негде упасть – слуги всех поместий в округе толпились у прилавков и таверн, желая потратить остатки жалованья на новую обувь, мазь от мозолей или на кружку крепкого эля да миску похлебки. Каждую тропу и лавку окутывали резкие запахи жирной говядины, дубленой кожи и ячменя, и я бы начала скучать по дурманящему жасмину, если бы не была занята раздумьями.
Как бы отвадить Бекки, чтобы с мистером Холтом встретиться?..
– Ух, я бы на твоем месте и подумала б головой о том, как перед экономкой отвечать будешь! – сетовала подруга. – Она за такое ругает строго, следит, чтоб все, кому дозволено, в церкви появлялись, а иначе, того… – Полненькая рука девушки рассекла воздух, изображая розги.
– Говорю же, заблудилась, так ей и скажу, чего уж на меня пенять?
– Ну да, ну да, так она тебя без наказания и оставит! Хотя, раз ты теперь птица важная и в северное крыло направлена, может, и пощадит… Но лучше уж давай другую историю выдумаем.
Выдумывать – это я умею…
За двумя мужскими спинами, спорящими о лучшем способе разделки свиной туши, промелькнуло знакомое лицо.
– О, это же Софи! – воскликнула я, и тут же потащила Бекки к знакомой. Мы с Софи делили одну комнату на чердаке, перекидывались новостями и жалобами перед сном. Обычно улыбчивая девушка сейчас была хмурой, губы ее были сжаты, а руки скрещены на груди.
– А, ты, – ответила она, не глядя на меня. – Здравствуй. Как прошла чистка каминов? Понравился тебе шепелявый Тони?
– Славный парень. Наверное…
– Славный? – спросила Бекки. – Да что уж там, прямо говори – он нелепее бантов, что господа себе на шее повязывают!
– Это жабо.
– Святая Дева Мария, уж забыла, что с личной горничной вдовствующей госпожи беседую! Ты уж поправляй меня почаще, чтоб не забывалась.
Софи наконец подняла на нас задумчивый взгляд.
– Тони милый, зазря смеетесь. Да, неказистый, зато лицо у него доброе и сразу видно – безобидный.
Пока Бекки пустилась в спор о достоинствах разжигателя каминов, мое внимание приковалось к месту, куда ранее так сосредоточенно глядела Софи.
Котята.
Из-за проеденной крысами дыры в ветхой стене на меня смотрели три крохотных клубочка. Грязные, со слипшейся шерстью и голодным взглядом, котята жались друг к дружке, тихо мяукая о помощи.
– Здесь котята! Маленькие еще совсем!
– Тише ты! – шикнула Софи. – Услышат их, и кончат!
– За что же?
– Местные думают, что коты оспу с блохами переносят, оттого всех и перебили! А этих я в то воскресенье уберегла от хозяйки хлебной лавки, теперь хожу вот, кормлю чем могу. Да только чего дальше с ними делать – не знаю…
– Скажу, чего делать точно не надо – в поместье их тащить. Узнает экономка, плетей не оберешься! – вмешалась Бекки.
Вид пушистых комочков сжимал сердце так сильно, что милосерднее было бы отвернуться, но я не могла. Не только из жалости, но и…
– Софи! – воскликнула я. – Знаю, что делать. Ждите здесь и никуда не уходите!
Не дав девушкам одуматься, я шмыгнула за спины прохожих и бегом пустилась к мясной лавке.
Если сработает, не буду так сильно корить себя перед сном!
У порога возвышался мужчина, одетый просто, но слишком уж статно, чтобы смешаться с толпой деревенского люда. В руках его, к счастью, была корзинка, что работало на мой внезапный план.
– Мистер Холт? – выдохнула я, натягивая край шляпы пониже. Его широкая ладонь по-отечески легла мне на спину, и, поозиравшись по сторонам, он подтолкнул меня в сторону темного переулка у трактира. В нос сразу же ударил резкий запах нечистот – это место явно использовался пьяными работягами не по назначению.
– Луиза, – улыбнулся он, глядя на меня во все глаза. Его воодушевление, знакомый голос и весь вид преисполнили меня теплом, и я была готова кинуться обнимать человека из прошлого.
– Мистер Холт! Безмерно рада видеть вас!
– Видит Бог, я рад втрое больше! Вы прекрасно выглядите! – Я смущенно поджала губы, отмечая, как приятно получить комплимент, а не вопросы о том, не больна ли я. – Я, право, боялся, что служба в доме с подобной репутацией выпьет из вас все соки.
– Из меня? Забыли, как мы с вами учились премудростям шпионского дела?
– Как такое забудешь? – Лучистые морщинки расползались от глаз. – Помню, как вы капризничали и как поскользнулись на мокрой тряпке.
– Вы обещали никогда более не вспоминать об этом!
– Но помню также, что не сдались после всех трудностей, что старательны и непреклонны вы были, Луиза. Поэтому и боялся – с жестоким графом излишняя горячность и желание как можно скорее справиться с делом могут быть губительны. Да и служба, смею предположить, тяжкая…
– Благодарю, мистер Холт. Служба не тяжелее, чем в других домах, полагаю, но нас хорошо кормят, оттого есть силы ее нести, и даже искать ответы… Мистер Холт, боюсь, у меня мало времени.
– Тогда приступайте. – Он достал из нагрудного кармана небольшую записную книжку, а из корзинки выудил перо.
– Граф вернулся в поместье. Отбывает он часто, до Рождества хочет отправиться в Глостершир и Уорикшир. Зачем, увы, узнать не удалось. На Рождество в Дарктон-Холле будет какое-то гулянье, на это намекнул его друг, Ричард. У него очень интересная внешность, такая… Бронзовая кожа, он коротко стрижен и, по всей видимости, очень близок с графом. Делит с ним скитания по стране, это точно.
Мистер Холт кивал, а рука его едва поспевала записывать за моими словами.
– Что до внешности графа, о которой спрашивал сэр Ридл, то он высок и хорошо сложен. Волосы его достают лопаток и подобраны лентой. Черные, будто смоль, и глаза такие же черные, пронзительные и большие. – Я нервно сглотнула воспоминания о двух бесстыдных ониксах. – И пожалуй, самая важная деталь. По левой щеке от самого глаза до челюсти тянется глубокий шрам. Страшный шрам, мистер Холт.
Взор его тут же поднялся ко мне.
– Неужели? Вы уверены?..
– Конечно, уверена. Я сама его видела, и не раз.
Смятение мистера Холта подняло его руку и заставило сжать переносицу, посмотреть в разные стороны, пожевать губами.
– Хорошая работа, Луиза. За неделю вы смогли сделать больше, чем… Чем кто угодно другой сделал бы на вашем месте. Я доложу сэру Ридлу о вашем усердии.
– Это еще не все. Он лишает слуг языка, мистер Холт. Это правда. Имена девушек, лишившихся языка, – Анна, Эмма, Дейзи.
Я ждала, пока он вернется к письму, но он этого не делал, ошеломленно глядя на исписанные листы. Спустя несколько долгих секунд я прочистила горло и осторожно повторила имена. Только тогда он сбросил свое странное оцепенение и записал их.
– И есть еще имя – Лора. Девушка, которая сбежала из поместья через лес за пару недель до моего приезда.
– Сбежала… Сбежала, что ж… Известно, отчего бежала?
– Простите, этого не знаю. Зато знаю, что девушки, которых языков лишили, добровольно у графа на службе остались. То ли идти больше было некуда, то ли что… Это меня больше всего удивило.
Мистер Холт захлопнул книжку, а мне протянул корзинку.
– Ваша плата, Луиза, и письменные принадлежности для записей и оставления записок в церкви. Сэр Ридл, я уверен, будет более чем доволен вашей работой.
– Благодарю. Особенно благодарю за корзинку, она мне понадобится. Есть ли еще какие поручения?
– Я рассчитываю, что вы и впредь будете столь же старательны, но, если удастся больше узнать о сбежавшей служанке, эти сведения будут для милорда втрое ценнее любых других. И пожалуйста, берегите себя, – тепло сказал он и, легко поклонившись, выскользнул из переулка.
Подождав пять ударов сердца, я вышла вслед за ним и направилась к служанкам Дарктон-Холла, которые громко ругались, привлекая внимание прохожих.
– А я говорю тебе, что телячье мясо ни к чему отбивать – и так нежное, что пушок новорожденной козочки! – негодовала Бекки.
– Глупости, да я во всех домах, где служила, всегда телятину отбивали и не жаловались! – возмущалась Софи.
Я возвела глаза к небу. Когда-то я обсуждала в высших кругах итоги Семилетней войны и новое эссе Вольтера, а теперь встреваю в беседы о кухарском ремесле.
– Вы чего разорались? На другом конце Хэмпшира крики слышны!
– Да она говорит, что теленка отбивать нужно, это ж где такое видано? – Бекки уперла руки в боки. – Вот твоя бывшая госпожа, бывало, что теленка наказывала отбивать?
– Госпожа любила птицу, – выкрутилась я и поспешила прекратить спор, кивнув на корзинку. – Смотрите, что достала. – Взгляд скользнул по лицу Софи, которое медленно, но верно освещалось прозрением.
– Ты… Ты хочешь котов в поместье забрать?
Я кивнула.
– О! – вскрикнула Бекки. – Удачи, а я в этом никакого участия принимать не буду! Если что, так экономке и передадите – вдвоем были, вдвоем дурость и выдумали!
– Я скажу, что в корзине хлеба принесла, а через кухню на конюшню пройду. Там-то уж точно никому до них дела не будет, а Джек позаботиться сможет. Никто не узнает, – предложила я, стараясь быть убедительной и непоколебимой.
Согласишься – в долгу у меня останешься.
На лбу Софи залегла задумчивая морщинка, и спустя несколько мучительных мгновений она, взглянув на мяукающие комочки, коротко мне кивнула.
– Славно. Джек присмотрит, будь уверена. А мы ему в благодарность мазь купим, – улыбнулась я, присев у ветхой стены.
Вместе мы пристроили котят в корзинку, и даже недовольная Бекки не смогла устоять, чтобы рассмотреть поближе.
– А этот, смотри какой, совсем как ты, верно я говорю? – указала она на рыжего. – Давай так и назовем его – Джесс?
– А если мальчик?
– Тебе имя выбирать, Софи, ты теперь хозяйка.
Она еще больше расцвела, примеряя на себя новую роль.
– Спасибо. Без тебя кончили бы их тут, знаю, так и было бы.
– Пожалуйста. Кто знает, быть может, и ты однажды поможешь мне.
– Помогу, – уверенно ответила она.
Вместе мы, три девушки и три котенка, отправились на поиски целебной мази для Джека. Каждая из нас, уверена, думала о чем-то своем и очень важном.
Бекки – об отбивной телятине.
Софи – о новых питомцах.
А я – о том, что ждет меня в северном крыле под пронзительным взором обсидиановых глаз.
– Абигейл расскажет, что к чему. Неси службу достойно и постарайся на этот раз запомнить, куда идти, – последний комментарий экономка процедила сквозь зубы, явно недовольная моим отсутствием в церкви. Благо она была слишком занята все утро, чтобы меня вычитывать, а потому сразу же отправила в северное крыло вместе с другой девушкой.
Пышногрудая Абигейл выглядела скучающей и уже уставшей, несмотря на раннее утро. Это заставило отложить расспросы, и по роскошным коридорам мы шагали в безмолвии.
– Я занимаюсь столовой, малым кабинетом и еще двумя комнатами, – наконец сказала она. – Тебе остается большой кабинет, эта зала и покои. Пойдем, покажу.
Служанка провела меня по комнатам, каждая из которых была больше предыдущей, а я лишь могла разглядывать их во все глаза с нескрываемым восторгом.
Что, если бы отец не проигрался? Мы могли бы жить пусть и вдвое беднее, но все еще богато, как Жестокий Граф?
– Утренний чай его сиятельству подают в половине восьмого, в это время убираешь покои, – отвлекла Абигейл. – После граф отправляется на утреннюю прогулку, и к его возвращению нужно подготовить кабинет. – От этого слова все внутри вытянулось в струнку.
Кабинет. Могу только представить, сколько полезного там хранится! Вдруг и сведения об убийцах смогу раздобыть?
– Как долго длится прогулка?
– Если берет лошадь, не менее часа. Если не берет, то с полчаса, – пожала плечами девушка. – Ах да, сегодня там нужно снять портьеры, отправить прачкам, не забудь. Лестницу найдешь в кладовой. За обедом прислуживать не надо, это на нас с Мэри, а вот чай милорд просит подавать в кабинете или, что реже, в зеленой гостиной, этим уже будешь заниматься ты. Что еще… Граф редко ужинает в поместье, возвращается поздно и любит, чтобы в покоях было свежо, поэтому открывай там окна, как он будет отправляться на прогулки.
– Я думала, его сиятельство больше любит тепло, – не удержалась от колкости я. Абигейл, к счастью, довольно хмыкнула:
– Это да, бывает здесь жарче, чем в суповом котле. Но на ночь холод любит, да и сады у него под покоями – пахнет приятно.
Слева от нас раздались шаги. Все внутри меня вторило им, трепеща.
– Милорд проснулся, – шепнула Абигейл. – Беги скорей в кладовую за всем необходимым! Утренний туалет не занимает много времени!
С этими словами она умчалась к столовой, а я как можно тише – в другую сторону, подальше от северного крыла. Как только вернулась и убедилась, что милорд покинул покои, замерла перед ними в нерешительности.
Чего медлишь, Луиза? Это твоя работа. Делай ее хорошо и, быть может, узнаешь, что за люди работают на графа и как с ними связаться.
Кивнув самой себе, расхрабрилась и отворила тяжелую дверь.
– Ох… – выдохнула я с изумлением. – Вот это да…
Солнце блестело на позолоченных узорах балдахина. Покои были столь просторными и светлыми, что я почувствовала себя единственной крошечной мушкой в огромной, белоснежной паутине, и этот запах… Аромат жасмина въелся в прошитый золотыми нитями шелк простыней. Я втягивала его полной грудью, убирая покои, заглядывая в платяной шкаф и роясь в карманах. Хоть ничего интересного обнаружить не удалось, спальню я покидала в приподнятом расположении духа – радостно стало от возможности прикоснуться к богатству и вкусить головокружительного аромата.
Столовая уже пустовала, а значит, граф отправился на прогулку и самое время заняться кабинетом. Едва удерживая в руках ведро, тряпку и небольшую деревянную стремянку, я локтем отворила нужную дверь и протиснулась внутрь. Своевольный раствор, перелившийся через край ведра, брызнул на пол, чем вызвал мой праведный гнев.
– Проклятие! – прошипела, бросив все свои приспособления. Хорошо, что здесь нет ковров, иначе бы и пятно могло остаться…
– Смелые слова для столь набожной особы. – Низкий голос пустил волну мурашек по спине.
Нет. Нет, нет, нет…
Я осторожно подняла взгляд, больше всего надеясь, что мне почудилось. Что разум помутился и теперь присутствие графа мне лишь мерещится. Но надежды не оправдались – из-за большого стола смотрели глаза столь черные, что, кажется, сам свет тонул в их глубине.
Я поспешно села в поклоне и, не поднимая головы, пропищала:
– Простите, милорд.
Тут же подхватив оба ведра, я уж дернулась к стремянке, но мягкий приказ остановил.
– Останься. Ты мне не помешаешь.
– Нет! То есть простите, милорд, не могу, не положено…
– А я наивно полагал, что я здесь решаю, что положено, а что нет. Ты меня не отвлекаешь, Джесс.
Звук пишущего пера рассек воздух, и я поняла, что граф вернулся к своим делам. А я – нет. Еще несколько секунд стояла растерянная, потупив взор в пол в нерешительности.
Он запомнил мое имя? Если экономка узнает, что при нем убираюсь? Убьет. Но ведь его сиятельство сказал… Но и не его сиятельство дает плетей… А перечить воле милорда?
Волнительная дрожь заколола изнутри, когда я поняла, что выхода нет. А потому опустилась на колени и начала с пятна, которое сама же и сделала.
Какое унижение! Фортуна, даруй милость и избавь от позора!
Несмотря на шелест бумаг и скрежет пера, я чувствовала себя под взглядом целой толпы. Движения стали сбивчивыми, резкими, я несколько раз выуживала из ведра не ту тряпку, чтобы затем взять другую. Щеки горели.
Уж больно высокого о себе мнения, раз полагаешь, что милорд тебя разглядывать станет. На что тут любоваться?
Не мои слова. Мачехи. Но как же легко чужие суждения попадают в сердце, разрастаются и укрепляются корнями, чтобы через года прозвучать собственными мыслями! Так убедительно, что и не отличишь. В бисеринках воды на полу я увидела мачеху, готовящую меня к первому и последнему выходу в лондонское общество. Прогулка по Сент-Джеймсскому парку, по ее задумке, должна была привлечь к разорившимся баронессам внимание женихов, а я же, хоть и была в предвкушении от возможных знакомств, страсть как желала увидеть пеликанов.
– Я читала, что они умеют нырять под воду, чтобы поймать рыбу! – восклицала я, теряя остатки воздуха. Леди мачеха, стоящая позади, со всей силы дернула шнуровку корсета, да так, что я схватилась за изножье ложа.
– Ай! – Невольный крик вырвался вместе с последним выдохом.
– Терпи! Что ж за напасть! Никаких форм, тощая, что охотничья псина, да еще и сутулишься вечно. – Широкая ладонь хлопнула по спине, заставив выпрямиться. – Поэтому цени мои старания и выдохни-ка сильнее!
С этими словами она вложила всю свою тягу к тонким талиям в одно резкое движение, и я впервые лишилась чувств.
Как жаль, что все ее труды пошли прахом, – подумала я, поднимаясь с пола. – Хотя нет. Ничуть не жаль. Пусть на мне платье из жесткого сукна, зато в нем я могу дышать свободно.
Эта мысль разразилась в голове громом и блеснула молнией, и я поспешила к книжным полкам. Я не свободна, служу покровителю, зарабатываю на жизнь шпионажем. Освобожусь, только вернувшись в высший свет – к сестрам, дому, чтению, танцам, к нашему маленькому саду, к конным прогулкам.
– Полагаю, книжный шкаф в достаточной степени чистый. – Низкий голос порвал потеплевший воздух. Я вмиг отдернула руку от красного дерева, сияющего влагой в тусклых лучах, и развернулась к графу.
– Простите, милорд, – поклонилась я.
– Не стоит. Я ценю усердие, но не когда оно перерастает в остервенение. Всего должно быть в меру, не находишь?
Все есть яд, и ничто не лишено ядовитости; одна лишь доза делает яд незаметным, – подумала я. Но цитировать алхимика, разумеется, не стала.
– Порой наши чаяния требуют больших усилий, ваше сиятельство.
– И какие же чаяния привели тебя вчера в церковь?
Я подняла глаза на него, лишь чтобы заметить едкую ухмылку, и вновь опустила голову. Ногти впились в ладони.
– Глупость, милорд, прошу простить. Я лишь задержалась в поместье, оттого искала дорогу сама и свернула не туда. Заблудилась, а когда вышла к церкви, решила, что, должно быть, это она и есть. Прошу прощения.
– Полагаю, сам Господь привел тебя на проповедь настоятеля Павла. Что о ней думаешь?
Не знаю, едва ли два слова прослушала.
– Очень проникновенно, милорд. Семья… Пожалуй, самое священное, чем может располагать человек.
Он довольно усмехнулся:
– Не могу с тобой не согласиться. Но вот с сыплющимися проклятиями согласиться никак не могу.
Напряжение отдалось в ладонях ноющей болью, и я зажмурилась. Не от боли. От собственной неосмотрительности, из-за которой Жестокий Граф – убийца и каратель, сейчас потешался надо мной.
– Поднимись, Джесс. – Я повиновалась и приказу его, и своему порыву, врезавшись взглядом в неподвижную фигуру. – Вычитывать не буду, раз не по намерению дорогу спутала. Но проклинать что бы то ни было запрещаю – с собой ли наедине, или с кем-то, вслух или в мыслях. Эти слова имеют силу, и направлены они в первую очередь против пожелавшего высказать их. Не рушь свою… – Он на миг запнулся, перестав быть каменным изваянием. – Добродетель. Особенно по таким мелочам, как случайное пятно на полу.
Закончив, глаз не отвел. Душа моя смялась уродливым клубком в растерянности. Мирное тиканье напольных часов трещало между нами. Из столовой доносилось едва слышное звяканье серебра. Там, где до этого звучал бархатный голос, было непривычно пусто, и это стягивало комнату, приближая меня к глупостям.
Возможно, глядела я недостаточно затравленно. Стояла слишком прямо. Быть может, и злость он во мне разглядеть сумел, но я не могла выдать негодования.
Научена быть покорной и услужливой, и, раз усмирив нрав, промолчать да поблагодарить требуется, – так тому и быть.
– Спасибо за ваши слова, милорд. Ни при вас, ни в мыслях подобной вольности не допущу.
Он вернулся к бумагам, разложенным на столе. Бумаги, которые я обязательно изучу при первой возможности.
Ощущая горечь стыда от нашей короткой беседы, я направилась к портьерам. Боязливо скрипнула подо мной стремянка. Тяжелая ткань цвета изумрудов послушно легла мне в руки, когда я услышала, как милорд Одерли поднялся с места и подошел к книгам. Терпкий запах жасмина обнял со спины. Прикрыв глаза на миг, я впустила в грудь аромат с глубоким вздохом. Он меня и погубил. Голова закружилась, и предательский визг стремянки обрушился под ногами.
И я вместе с ним.