Глава пятая
21 мая, 1947 года
Лондон, Англия
Я гляжу на Дэвида и Миртл, дающих друг другу обеты под брачным балдахином. Мой старший брат смотрит на свою невесту с нежностью, он настолько растроган, что у меня самой на глазах выступают слезы – редко застанешь таким бесстрастного Дэвида. Да и вообще кого-либо из Франклинов. Сентиментальность и открытые проявления чувств у нас семье не приняты – они, на самом деле, совсем не приветствуются, и вдруг столкнувшись с такими эмоциями, я сама себе удивляюсь. Если папа заметит, его это шокирует, поэтому я опускаю ресницы, чтобы он не заглянул мне в глаза.
Когда раввин произносит благословение, слезы высыхают и я решаюсь поднять взгляд. Невеста и жених шествуют по проходу под громкие аплодисменты, по одну сторону выстроились многочисленные Франклины, не сводящие взглядов с молодоженов. Мои родители пожимают руки Себаг-Монтефиоре, родителям Миртл, я вижу, как они горды породниться с этой богатой, занимающей заметное место в обществе еврейской семьей. Я вливаюсь в поток гостей, направляющихся в банкетный зал, следом идут сестра Дженнифер и братья, Роланд и Колин, одному двадцать один год, другому двадцать четыре, и сестра Дженнифер. Мы присоединяемся к троим из пяти братьев и сестер папы; они сбились в компанию и любуются, как гости выстраиваются в очередь, чтобы поздравить жениха и невесту, а также их родителей.
– Какая избыточная роскошь. Подумать только, что могли бы сделать с такими деньгами, что потрачены на эту свадьбу, общество Фоссета или Гильдия городских женщин, – комментирует тетя Элис пышные цветочные композиции, винные бокалы на серебряных подносах, что разносят официанты в белых костюмах, а также кошерные закуски с мясными деликатесами, которые, должно быть, обошлись семье Себаг-Монтефиоре в целое состояние.
Ее точка зрения меня не удивляет, хотя собственные взгляды не сподвигли тетю выехать из комфортной квартиры и изменить привычный образ жизни. Почти сорок лет назад она была представлена ко двору, но быстро променяла высший свет на короткую стрижку, борьбу за права женщин и отношения с соседкой по квартире, о которых все стараются не упоминать. Тем не менее я немного в шоке от того, что она дерзнула высказывать свои заявления здесь.
Глядя на происходящее сквозь толстые линзы очков, дядя Хью фыркает:
– Хорошо сказано, Элис, – говорит он и замолкает.
Хоть он и разделяет точку зрения тети Элис на капитализм и женский вопрос, даже в тюрьме отсидел за свои радикальные суфражистские взгляды после нападения с хлыстом на Уинстона Черчилля, не поддержавшего право женщин голосовать, он понимает, что, находясь посреди семейств Франклинов и Себаг-Монтефиоре, эту тему лучше не развивать. Его представление о благотворительности совершенно не совпадает с тем, чему учил своих детей (из которых мой отец был самым младшим) наш патриарх, дедушка Артур Франклин, ушедший из жизни почти десять лет назад.
Я слышу громкое цыканье, оглядываюсь и вижу тетю Мейми.
– Угомонитесь вы, оба. Это праздник Дэвида и Миртл, начала их совместной жизни как Франклинов, а не критика щедрости Себаг-Монтефиоре. – Тетя Мейми, будучи членом Лондонского графского совета от Лейбористской партии, придерживается более умеренных взглядов, чем Элис.
Годы, проведенные рядом с мужем, моим дядей Норманом Бентвичем, в то время как он занимал пост генерального прокурора Палестины под британским мандатом, приучили ее к сдержанности.
– Особенно учитывая размах их благотворительности. Неужели вы забыли, сколько они сделали для еврейских детей, осиротевших из-за войны?
Мои тети стоят напротив друг друга, щеки их пылают праведным негодованием – одна из немногих эмоций, допустимых в семье Франклинов. Папа будет в ярости, если узнает про стычку на свадьбе Дэвида, поэтому я стараюсь затушить искру, вспыхнувшую между тетями и дядей.
– Это наша первая встреча с вами после моего возвращения из Парижа, – говорю я, слишком явно пытаясь повернуть беседу на более безопасную тему.
– Ах да, Розалинд. Как Париж? – спрашивает тетя Мейми, переключаясь с сестры и крепко пожимая мне руку.
– Замечательно. В лаборатории ведется потрясающая работа – мы ищем новые способы исследовать микромир. А мои коллеги такие умные и веселые…
– Неужели нельзя заниматься лабораторными исследованиями здесь, в Лондоне? – прерывает меня тетя Элис, нахмурившись, словно я сказала что-то глубоко неприятное. Интересно, что вызывает в ней такое отвращение – Париж или моя научная работа? Странно, ведь она всегда выставляет себя человеком, живущем вне рамок и поддерживающим таких, как я. – Зачем ехать так далеко – в Париж? Особенно когда вокруг так много пострадавших от войны англичан, нуждающихся в помощи?
– Я надеюсь, что мои научные открытия принесут пользу людям многих стран, тетя Элис. Возможно, когда-нибудь…
– Нет, Розалинд, – говорит она, – Ты меня не поняла. Я имею в виду, что если бы ты была здесь, то в свободное от работы время помогала бы английским благотворительным организациям, в которых участвует наша семья, поддерживая беженцев и семьи военных. Или даже вместо работы.
Женщинам Франклинов предписывается быть образованными и умными; они участвуют в интеллектуальных дискуссиях и ищут решения наряду с мужчинами семьи. Например, папа всегда вовлекал меня во всё, чем занимался с сыновьями – от горных походов до столярных работ. Но от женщин Франклинов ожидают, что они будут использовать свои интеллектуальные способности на благо человечества – участвуя в благотворительности, государственных организациях, делая добрые дела и, конечно же, выйдя замуж. А не трудясь за зарплату. Ведь нам не нужно зарабатывать, чтобы обеспечить себя, для этого у нас есть трастовые фонды и родственники-мужчины, сплошь банкиры. Среди Франклинов я, со своей преданностью науке, – аутсайдер и чудачка. Интересно, какой путь выберет Дженифер, когда станет старше?
Хотя тетя Мейми и не вполне согласна с моим выбором, многие годы она защищала меня, и этот вечер – не исключение. Когда она открывает рот, чтобы вмешаться в разговор, я слышу знакомое восклицание:
– Мисс Розалинд!
Чувство облегчения и радости пронизывает меня, когда я вижу мою самую любимую родственницу – кузину Урсулу, которая мчится ко мне.
– Мисс Урсула! – отзываюсь я.
Дочь старшего брата папы, Сесиля, Урсула для меня больше, чем кузина: мы были одноклассницами и закадычными подругами в школе Святого Павла, что нас особенно сблизило. На самом деле, так как Дженифер гораздо младше меня и у нее совсем другие интересы, мое сестринское чувство к Урсуле гораздо сильнее. Несмотря на то, что мы выбрали разные пути – после школы Святого Павла она по традиции Франклинов занялась благотворительностью и ходила на свидания с парнями-евреями – между нами есть искренность и доверительность, выпестованные долгими годами общения и взаимной симпатии.
Мы радуемся нашим детским прозвищам, несмотря на недоуменные взгляды окружающих. Когда мы проводили выходные в загородной усадьбе дедушки в Бакингемпшире, там предписывалось обращаться формально даже к близким родственникам. Эта привычка называть друг друга «мисс» сохранилась между нами, напоминая об общем прошлом.
Мы быстро обнимаемся, и, взявшись за руки, отходим от дядь, теть, братьев и сестер. Я шепчу:
– Ты меня спасла.
Урсула, славящаяся своим чувством юмора и живостью, смеется. Она-то знает, до чего наши родственники бывают воинственны, и мы не раз выручали друг друга за эти годы.
Когда мы обходим многолюдный банкетный зал, она толкает меня локтем:
– Потрясающе выглядишь. Париж тебе идет.
Я улыбаюсь. Я надеялась, что Урсуле понравится мой наряд.
– Это оммаж «Нью-луку» Кристиана Диора. Последний писк моды в Париже.
– Ты купила платье от Диора? – ее глаза удивленно распахиваются.
Она знает мнение папы о показных тратах. Честно говоря, я едва пришла в себя после вчерашнего выговора – отец отчитал меня, узнав, я прилетела в Лондон на самолете, а не переплыла Ла-Манш на пароме – это было бы дешевле, хотя гораздо дольше и тошнотворнее.
– Конечно нет, – я шутливо ударяю ее по руке. – Я сшила его сама. Попросила маму прислать мне парашютный шелк для кринолина, подчеркивающего красивую форму юбки. Сама понимаешь, в Париже с шелком туго.
Я высвобождаю свою руку и кружусь перед кузиной. С Урсулой я могу позволить себе быть слегка легкомысленной: знаю – она не осудит.
– Лондонская мода такая унылая и заурядная. Как же идеально смотрятся завышенная талия, узкие плечи и пышная юбка твоего платья! – она проводит рукой по прямой юбке собственного платья персикового оттенка, впрочем, очень элегантного и отлично сочетающегося с ее персиково-сливочной кожей и вьющимися каштановыми волосами. – А твоя прическа? Ты отрастила волосы и заколола их по бокам заколками – это тоже в стиле нью-лук?
– Нет, я просто скопировала прическу, которую часто вижу у парижанок. Они очень следят за модой и свободно играют со стилями, мисс Урсула. Трудно поверить, что всего два года назад они жили под гнетом нацистов, – я качаю головой.
– Парижская жизнь тебе на пользу. Берегись, мисс Розалинд, чтобы кто-то из французских ученых не положил на тебя глаз! – дружелюбно подшучивает она. Ей прекрасно известны мои взгляды на брак и науку. На самом деле, они известны всей моей семье. Им все настолько ясно, что тети и дяди даже не касаются темы «моих перспектив».
Но этот раз ее шутка звучит слишком правдиво. Я чувствую, как щеки мои горят. Надеюсь, я не покраснела, потому что уж кто-кто, а Урсула не оставит это без внимания, тут же начнет выведывать и истолковывать. А мои чувства слишком новы и незнакомы мне самой, чтобы обсуждать их.
Я пытаюсь сменить тему.
– Ты видела…
Она перебивает меня:
– Даже не думай сбить меня с толку, мисс Розалинд. Я вижу твои румяные щеки. Что происходит?
– Глупости. Ничего, – отмахиваюсь я.
– Почему ты тогда раскраснелась?
– Здесь душно, – говорю я, обмахивая себя рукой, словно веером.
Она берет меня под руку, как делала еще с детства:
– Дорогая кузина, у тебя не может быть тайн от меня.
– Дело в том, что… – я колеблюсь, не желая раскрываться, но понимая, что должна сказать Урсуле хоть что-то. – Французы совсем не похожи на англичан.
– Ага, – в ее глазах вспыхивает огонек. – Знаменитый французский флирт. Ты не устояла перед ним, мисс Розалинд?
– Ничего подобного, мисс Урсула, – улыбаюсь я, думая о мсье Меринге, но не решаясь произнести его имя вслух: – Но от их флирта щеки и правда горят.
