Глава десятая
11 мая 1948 года
Лион, Франция
– Давай сбежим украдкой и отправимся в какой-нибудь знаменитый лионский бушон? – шепчет голос мне на ухо.
Я отвлекаюсь от разговора с группой ученых и вижу перед собой месье Меринга. Или, может быть, Жака, – с начала конференции он настоял, чтобы я называла его именно так. Обращаться к нему по имени мне казалось странным, даже запретным, но, когда я осознала, что все на конференции обращаются друг к другу по именам, поняла, что называть его месье Меринг – значит выделяться. И не в хорошем смысле.
– Прогулять коктейли и ужин? – удивленно переспрашиваю я.
Под занавес конференции запланированы коктейли, а после – официальный ужин для всех ученых, последний шанс встретиться с коллегами и обсудить наши проекты. Я очень ждала этого, к тому же спонтанность вообще не мой конек.
– Именно так. Еда на ужине будет ужасной, как и вчера вечером, – говорит он, и ничуть не преувеличивает. Курица была настолько жесткой, что я заподозрила, что это вовсе не курица – неудивительно во времена рационирования. – Но я знаю два изысканных маленьких бушона, которые как-то ухитряются подавать традиционные лионские блюда – колбаски и жареную свинину, а вдобавок великолепное местное красное вино божоле.
Я знаю, что за пределами Парижа легче достать разнообразные свежие продукты и предложение звучит по-настоящему соблазнительно. Но насколько это уместно? Не только пропустить официальное мероприятие, но и ужинать тет-а-тет? Месье Матьё – я имею в виду Марселя – уже уехал в Париж, и нас будет лишь двое.
– Да, но… – сомневаюсь я, потому что, конечно, Жак – мой начальник, и я должна делать, что он скажет. Но какая-то часть меня также хочет остаться наедине с ним. – Что бы они ни предлагали, я не ем свинины. Хотя я не соблюдаю кошер, мой дедушка бы перевернулся в гробу, если бы я ее съела.
Он удивленно распахивает глаза:
– Мое еврейское воспитание никогда не мешало мне пробовать лионские свиные деликатесы, но я уважаю ваш выбор. Тем не менее… – хмыкает он. – Ваша диета ведь не предписывает вам ужинать тушеной кошкой, верно? Той, что подавали вчера вечером?
Что тут можно сделать, кроме как рассмеяться, услышав такой вопрос? И что можно ответить кроме «да»?
Свеча в центре стола почти догорела, обнажив фитиль и оставив капли белого воска на столешнице. Наши тарелки опустели. Жак собрал куском багета остатки утки и соуса с обеих тарелок – все до капельки. Вторая бутылка божоле подходит к концу.
Почти весь ужин мы проговорили про молекулярный мир углерода. Представляя себя в этом царстве, путешествуя по этой крохотной вселенной. Гадая, похожи ли на него другие кристаллические материалы. Это было волшебно, такие разговоры я постоянно веду сама с собой, не думала, что смогу так поговорить с другим человеком. Тем более с таким притягательным мужчиной, как Жак.
Он жестом просит официанта принести еще бутылку божоле, и я говорю:
– Сомневаюсь, что это хорошая идея.
Я привыкла к вину за обедом, это французская традиция. Но обычно я выпиваю бокал-другой со своими друзьями из лаборатории или Адриенн. Сегодня вечером я выпила уже гораздо больше, чем два бокала. Жак убеждает:
– Еще одна бутылка восхитительного божоле – всегда хорошая идея.
Я хихикаю, и сама поражаюсь, как неестественно это звучит в моем исполнении.
Пока официант наливает два бокала пурпурно-красного вина, Жак говорит:
– Итак, расскажите мне о себе. Вы такое невероятное сочетание выдающегося интеллекта и невинности. Вы загадка, Розалинд.
– Я загадка? – я уже не просто хихикаю, я хохочу. – Так меня еще не называли. Хотя, – я делаю глоток, – мой отец, возможно, тоже давно так думает.
– В каком смысле? – Жак склоняется ко мне через стол, его лицо совсем рядом с моим.
– Мой отец всегда очень четко представлял, как должны жить его дети. Нас воспитывали, во-первых, как хорошо образованных, щедрых членов большой семьи Франклинов, во-вторых, членов еврейской общины, и граждан Англии, в-третьих. С младенчества нам прививали идею служения. Конечно, все это стало возможным, потому что у нас есть семейный капитал. – Я вздрагиваю, думая о том, как это, должно быть, прозвучало. – Не то чтобы мы были богаты. Я не об этом, просто мы хорошо обеспечены. И папа постоянно твердил, чему мы должны посвятить жизнь, учитывая, что нам не нужно тревожиться о куске хлеба.
– И при чем здесь профессия ученого?
– В этом-то и загадка. Папа, кажется, гордится моими успехами в школе и на работе, но он не совсем понимает жизнь ученого. И эта жизнь определенно не вписывается в его мировоззрение, особенно из-за того, что наука – та, которой мы занимаемся, – затмевает для меня целый мир. Он не понимает, что это линза, через которую я смотрю на мир, и что наши открытия – это способ вернуть долг обществу.
При мысли о пропасти между мною и отцом на глазах выступают слезы. Я тут же смущаюсь из-за этого эмоционального порыва.
Кажется, из-за вина я утратила бдительность. Я вытираю глаза, как можно незаметнее – ведь лицо Жака совсем рядом с моим.
Он тянется к моей руке.
– Ожидания моей семьи относительно меня несколько отличаются от ваших – российские иммигранты больше заботятся о выживании, чем о возможности отдать долг обществу. Но я понимаю, насколько это может быть сложно. Как сложно другим понять жизнь ученого.
Наши пальцы переплетаются, и я не сопротивляюсь. Интересно, с его стороны это просто жест утешения или нечто большее? Впервые я задумываюсь, уж не ошибалась ли я все эти годы: может, реально и быть ученой, и иметь личную жизнь, если рядом человек вроде Жака? Стоп, говорю я себе. Не стоит перекраивать все свои взгляды из-за обычного нежного прикосновения – так любой сострадательный человек поддержал бы другого.
Я убираю руку и тянусь к бокалу с вином.
– Наука не оставляет места для филантропии и собственной семьи. Это главное, что разочаровывает отца. – Это признание кажется одновременно слишком интимным для наших профессиональных ролей и совершенно уместным именно в этот момент. Я не решаюсь посмотреть Жаку в глаза. Вместо этого я опускаю взгляд на поцарапанный деревянный стол, и указательным пальцем начинаю разглаживать глубокую бороздку на его поверхности.
Его пальцы скользят навстречу моему, их кончики почти соприкасаются. Я могу представить, как сталкиваются в пространстве между ними атомы азота и кислорода, из которых состоит воздух. Если атом отрикошетит от его пальца и столкнется с моими – будет ли считаться, что наши руки соприкоснулись?
– Знаете, Розалинд, – наконец говорит он, – быть ученой – не значит быть одинокой.
Хотя я не свожу глаз со столешницы, чувствую, как Жак смотрит на меня, словно ожидая, что я отвечу на его взгляд. Наконец, не в силах больше сопротивляться, я заглядываю в его зеленые глаза, вблизи они скорее нефритовые, чем изумрудные, моя рука оказывается в его руке. Интересно, касались ли когда-нибудь моей руки с такой нежностью? И тут, к моему удивлению, он наклоняется через стол и прижимается своими мягкими губами к моим.
