Глава четвертая
22 марта 1947 года
Париж, Франция
– Вижу, вы влюбились в Париж, Розалинд. Вы расцвели, совсем не то что в Кембридже. Даже одеваться стали совсем по-французски, – говорит Адриенн, отпивая послеобеденный эспрессо.
Принимая комплимент, я разглаживаю свою пышную изумрудно-зеленую юбку, в которую заправлена белоснежная блузка модного кроя. Обычно Адриенн отдает должное только моему уму.
Она продолжает, обводя жестом свою довольно скромную, но уютную квартиру, в которой на видном месте выставлены семейные фотографии – ей удалось их вывезти из Парижа в Лондон незадолго до прихода к власти нацистов, а потом, когда можно было безопасно вернуться, она привезла их обратно. Адриенн прозорливо догадалась, что еврейские корни и увлечение наукой могут сделать ее мишенью для нацистов, и, к счастью, вовремя сбежала.
– Я ожидала, что вы будете заглядывать ко мне каждое воскресенье на ужин, но не так-то просто вписаться в вашу… – Она замолкает, подыскивая слово. – Бальную книжечку, кажется, так говорят англичане?
Я смеюсь над утонченной Адриенн, примеряющейся к английскому разговорному выражению. Конечно, оно ей не подходит, потому что интеллект и мировоззрение Адриенн слишком широки для узости английского общества.
– Простите, Адриенн. Просто другие chercheurs не дают мне покоя по выходным. Пока было холодно, мы немного покатались на лыжах, теперь, когда потеплело, ходили в поход в лес Шантильи, а дождливыми днями осматривали экспонаты Гран-Пале.
– Звучит чудесно. И полностью соответствует вашему возрасту и интересам. Надеюсь видеть вас почаще весной, когда потеплеет и вы присоединитесь ко мне и моим друзьям на теннисном корте, – говорит она, напоминая, что мы обе любили этот спорт, когда жили в Кембридже.
Она заносит вилку над пудингом, что я принесла к ужину, приготовив его из скудных продуктов, которые сейчас можно достать на рынке: из консервированного молока, сливочного сыра, сахара, щепотки тертого шоколада, присланного из дома, и банана.
– Хоть я и обожаю вас, не могу пожелать, чтобы вы проводили выходные со старухой.
Я чуть не фыркаю от этого замечания. Никто никогда не назвал бы Адриенн Вайль старухой. Правда, ей далеко за сорок, и научную подготовку она получила у самой Марии Кюри, но она – блестящий физик и инженер и вовлечена в общественную жизнь сильнее, чем большинство людей моложе ее лет на двадцать. Занимая должность металлурга в военно-морской исследовательской лаборатории, спонсируемой правительством, она тесно связана не только с развитием науки, но и с политикой.
– Я полагаю, ваша семья уже навестила вас? И им тоже пришлось записываться в вашу «бальную книжечку»? – спрашивает она с улыбкой. Наша семья близко общалась с Адриенн и ее дочерью Марией, когда они жили в Лондоне. Мы всегда приглашали их на еврейские праздники, а мои братья и сестры искали повод навестить меня в Кембридже, где я жила в пансионе, который Адриенн открыла для своих студентов вдобавок к преподаванию. Моя жизнь была бы совсем другой без этого неповторимого друга, примера насыщенной жизни, которую может вести женщина-ученый. «Подумать только, – размышляю я. – Что, если бы я не постучала в ее дверь в Кембридже с просьбой об уроках французского, которые она давала тем, кто делал взносы в фонд ее профессорского жалованья?»
– Пока что только Дженифер и Колин, – я рассказываю ей о визите Колина, старшего из двух моих младших братьев, и моей сестры Дженифер, которая на девять лет младше меня, все еще учится в школе Святого Павла и порой кажется мне племянницей, а не сестрой. – А мама собирается приехать на следующей неделе, когда мадам уедет на две недели, я собираюсь постелить ей в гостиной.
– Мама не собирается останавливаться в отеле? – удивляется Адриенн.
– Она хочет прочувствовать, как я живу, а это значит жить там, где я живу, есть вместе со мной и побывать в labo. Ну или по крайней мере она так говорит.
Бровь Адриенн неподражаемо изгибается:
– Но вы думаете, что дело не в этом?
– Вы же знаете, родители были против моего переезда в Париж. Они переживают, что город еще не оправился после войны и что я не смогу…
– Поддерживать те стандарты жизни, в которых вас растили, – перебивает Адриенн.
В дружеском разговоре я не скрываю, что Франклины – часть довольно привилегированной англо-еврейской общины. Наша семья ведет свою родословную не только от великого пражского раввина XVI века Лёва, но и от царя Давида, основателя Иерусалима и царя Израиля в 1000 г. до н. э. Вскоре после того, как мои предки переехали из Польши в Англию в 1700-х годах, они вошли в мир бизнеса и финансов, положив начало вековому изобилию и высоким государственным должностям, включая пост в кабинете министров. Но хотя семья Франклинов накопила огромное богатство, папа всегда настаивал на том, чтобы мы жили бережливо, относительно скромно, без всякой показухи. Например, хотя у нашего деда были большой городской дом в Лондоне и поместье в Бакингемшире, мы с братьями и сестрами ездили на метро, росли в комфортном, но консервативном доме в Бейсуотере и много времени уделяли филантропии, особенно помощи еврейским беженцам, спасавшимся от Гитлера, выбивая для них сотни разрешений на въезд и принимая детей из «киндертранспорта». Все это в дополнение к нашей рутинным обязанностям в любимом папином детище – Колледже рабочих, где отец преподавал по вечерам и служил директором, помогая преодолеть разрыв между классами и открыть новые возможности рабочим.
Как всегда при упоминании семьи, щеки мои пылают от смущения и раздражения. Адриенн лучше других знает, что наша семья никогда не выставляла напоказ свое благосостояние; наоборот, отец старается приуменьшить его.
Стараясь не выдать эмоций, я отвечаю:
– Не совсем так. Им просто не нравится, что я так далеко и там, где прошла война.
– Я все понимаю, Розалинд. Вы прекрасная молодая женщина и живете в городе, еще недавно оккупированном нацистами. Совершенно естественно, что Эллис и Мюриэл беспокоятся о вас. – Сделав глоток эспрессо, она продолжает: – И конечно, вы покажете матери, что ей не о чем тревожиться, а наоборот, стоит радоваться тому, что вы живете в Париже.
Я улыбаюсь при мысли, как хорошо Адриенн знает мою семью.
– Именно так я собираюсь поступить. Я до мелочей продумала все четыре дня, что она будет здесь. Собираюсь приготовить несколько французских блюд из продуктов, что в таком изобилии продаются на рынке.
Мы смеемся над продолжающимся дефицитом продовольствия.
– А в выходные мы с ней сходим на выставку импрессионистов и в «Комеди Франсез», – продолжаю я. – И накануне отъезда я устрою ей подробную экскурсию по лаборатории и познакомлю со своими очаровательными друзьями-chercheurs. Так что она сможет сообщить дома, что я занята важными исследованиями и не одинока. Две главных заботы моего отца.
– Parfait, – коротко кивает Адриенн. – Надо ли мне задействовать Марселя во время визита мамы в labo?
– Сомневаюсь, что нужно отвлекать монсеньора Матьё от его важных обязанностей. Уверена, что монсеньор Меринг сможет достойно представить labo и рассказать маме о моей работе.
– Ах, монсеньор Меринг, – Адриенн внимательно всматривается в мое лицо. – Мы же еще не поговорили о labo. О работе и коллегах.
Мне не терпится во всех деталях обсудить свою работу в рентгеновской кристаллографии с той, кто не только понимает, о чем речь, но на самом деле интересуется темой; я начинаю вдохновенно вещать о своих открытиях и шутках коллег. Единственный, о ком я стараюсь не упоминать – собственно месье Меринг. Со временем я обнаружила, что испытываю к нему сложные чувства, что думаю о нем как о мужчине, а не как об ученом, гораздо чаще, чем хотелось бы.
– Кажется, с товарищами по работе у вас сложились отношения, – улыбается она. – Кто знает? Может, вы, так же как и я, выйдете замуж за одного из них. И останетесь во Франции, что было бы очень хорошо.
– Никогда. У меня не выйдет быть и ученой, и одновременно женой и матерью, – выпаливаю я, не задумываясь.
Адриенн привычна к моей несдержанности, но на этот раз я, кажется, слишком поспешила с таким заявлением.
– Но почему, Розалинд? – пожимает она плечами, и мне хочется поймать в воздухе собственные слова. Почему из всех людей именно Адриенн я заявила такое? Всегда я так вляпываюсь. Даже если я верю в сказанное мною – а я верю – мне не стоило говорить такое той, кто стала для меня образцом успешной жизни женщины в науке и показала, как достичь желаемого.
– Я ученая и мать. А пока был жив мой муж, была и женой.
– Боюсь, вы – невероятное исключение, Адриенн. И вы преуспели, потому что муж полностью поддерживал вас в карьере, так же как Пьер Кюри всегда был на стороне жены. Такие мужчины – редкость. И у вас все получилось, потому что ваше рабочее расписание позволяло вам уделять время и Марианне. Нечестно по отношению к ребенку, когда мать все время отсутствует. Нанятый человек не сможет дать ему заботу и внимание, которые нужны ребенку.
– Вам ли так говорить? Вас, ваших братьев и сестер по большей части воспитывала Нэнни Гриффитс, пока мать делила свое время между отцом и волонтерством – к счастью для английских бедняков и еврейских беженцев – и не похоже, что вы сильно от этого пострадали.
Ее слова жалят, особенно, потому что они правдивы. Разве можно спорить с фактами? И мой характер, и все, чему меня учили, против этого.
– Ох, Адриенн, простите. Я не это имела в виду…
Она отмахивается от меня, это французский сигнал, что дискуссия окончена и статус-кво восстановлен.
– Вы молоды. И невинны. Время и, возможно, любовь, изменят ваше мнение.
Мне хочется возразить, сказать ей, что я уже давно решила, что наука и любовь несовместимы. Но Адриенн не дает мне такой возможности. Вместо этого, как блестящий ученый-исследователь, она улавливает какую-то недоговоренность в моих ответах и готова выяснить, в чем дело.
– Расскажите мне подробнее о месье Меринге. Вы едва упомянули о нем, а ведь в лаборатории наверняка все на нем завязано.
Опять мои щеки пылают, и я не в силах посмотреть ей в глаза.
– Он превосходный исследователь. И учитель.
– А вы, я уверена, превосходная ученица, – негромко и медленно произносит она. – Будьте осторожны, ma chére. Именно такие симпатичные девушки и привлекают его.
