Тогда
4
На следующий день после поездки на пляж я проснулась разбитой. Перед тем как уехать на работу, Пит принес мне в спальню чашку мятного чая.
– Прости, что приходится оставлять тебя одну со Стеллой, – сказал он.
У меня уже начался второй триместр беременности, но утренние приступы тошноты только усугубились. Доковыляв до ванной, я склонилась над раковиной в надежде на облегчение – но она, увы, не оправдалась. Я рискнула взглянуть в зеркало и вздрогнула от собственного отражения. Я из тех рыжеволосых женщин, которым непременно нужно делать макияж, иначе лицо кажется совсем уж блеклым. Брови у меня до того светлые, что с трудом разглядишь, а ресницы почти бесцветные, как у свиней. Но зато я могу смело делать себе «смоки айз» и не бояться яркой помады – с ними я выгляжу на все сто. Правда, в тот день сил наводить красоту совсем не было, но я попыталась хоть немного привести себя в порядок.
Стелла сидела на кухне за столом и сосредоточенно рисовала величественную крепость с высокими башнями и зубчатыми стенами.
– Доброе утро, мамочка, – сказала она при виде меня.
Мне так хотелось крепко обнять ее, вдохнуть запах ее волос, но она всегда сторонилась физического контакта. Мы договорились, что нашими объятиями будут трехсекундные взгляды. Я посмотрела на дочь. Она выдержала мой взгляд. Я стала мысленно считать секунды. Раз. Два. На счет «три» Стелла отвела глаза.
– А Бланка вернется? – спросила она.
Я уставилась на нее.
– С чего ты это взяла, милая?
– Она ведь обещала вернуться, – ответила Стелла.
Я нахмурилась. Когда Бланка могла пообещать ей такое? Она ведь даже не попрощалась.
Я поставила перед дочерью тарелку с овсянкой, выждав, пока та немного остынет. Все внимание Стеллы было приковано к рисунку. Она была совсем непохожа на меня: четкие черты лица, прямой нос, нежно-розовые, пухлые губы, большие зеленые глаза. Она напоминала мне детей с портретов XVII века – серьезных, почти взрослых. Легко было представить ее в бархатном платье с кружевным воротничком, с собачкой на руках, хотя Стелла ни за что не согласилась бы на такой наряд.
А может, она заглянула в историю поиска на моем ноутбуке? Она знала пароль и умела пользоваться компьютером лучше меня, в свои-то восемь лет.
– Так Бланка придет к нам? – не унималась Стелла.
– Бланка уехала домой, – сказала я.
– Так ведь ее дом здесь, в Англии! Она тут живет почти с самого детства!
Я решила просто солгать.
– Ей захотелось перемен.
Стелла едва притронулась к завтраку. Наверное, ее огорчило, что Бланка уехала так далеко. Я сочувствовала ее переживаниям, но о своем обмане не жалела. Стелла не боялась самой смерти – иначе той истории с гниющей олушей попросту не было бы, но утрата, даже крошечная, была для нее невыносима. Когда Пит, спасая урожай кудрявой капусты, охотился на слизней и топил их в пивных ловушках, Стелла плакала над каждым маленьким трупиком, что попадался ей на глаза. Она бы не смогла смириться с мыслью, что Бланка умерла, – такое и взрослым непросто принять.
После завтрака, убирая со стола посуду, я заметила на стене маленький крестик, нарисованный карандашом на уровне моей груди, – так иногда помечают места, куда надо вбить гвоздь, чтобы что-то повесить.
– Стелла, это ты нарисовала? – спросила я, указывая на странную отметину на светлой стене.
– Рисовать можно только на бумаге, – ответила она с серьезным видом.
Я намочила губку и осторожно стерла крестик. Решила, что потом спрошу об этом у Пита. Он не из тех, кто бросает начатое. Если уж что-то надо сделать, Пит никогда не медлит. Он уже написал мне, что отправил лилии с запиской Ирине, матери Бланки, – как и обещал накануне.
Я отступила на шаг. От пятна и впрямь не осталось и следа: стена была безупречно чистой. Но вместо удовлетворения меня охватило ноющее чувство незавершенности, будто это я сама бросила начатое дело на полпути.
Около пяти часов Пит написал, что в кои-то веки будет дома к ужину. У меня не было ни сил, ни желания думать о готовке, и он пообещал купить пиццу по дороге. Раньше я обожала готовить, любила продумывать блюда, сочетать вкусы и консистенции, учитывая каждый нюанс, но со Стеллой так не получалось – казалось даже, что это не совсем готовка, а только подступы к ней, лишь компоновка ингредиентов и не более того. Возможно, именно поэтому Бланка никогда не соглашалась сесть с нами за стол. Она всегда приносила обед из дома в старых баночках из-под йогурта. Микроволновка после нее еще долго пахла мясным рагу, но при мне она почему-то никогда не ела.
– Помнишь наши сумасшедшие пицца-вечеринки в Сан-Франциско? – спросил Пит, ставя коробку с пиццей на стол. – Каждый раз что-нибудь эдакое выдумывали!
– О да! Чего стоит пицца «Спасем океан» с чернилами кальмара и анчоусами, – вспомнила я.
– А десертную пиццу помнишь? Вместо торта на день рождения: со взбитыми сливками, посыпкой…
Я рассмеялась.
– Замолчи, пожалуйста, а то меня сейчас стошнит!
– Это же совсем не вкусно, – заметила Стелла. Я приготовила ее любимое блюдо: пасту с соусом, и всё подала раздельно.
Пит сжал мою руку.
– Вообще-то, было очень вкусно. Всегда, – он провел пальцем по нашему красивому дубовому столу. – Тогда мы все теснились за крошечным столиком из «Икеи». А помнишь…
– Стелла, съешь еще хоть немного, – попросила я. Дочь почти не притронулась к еде.
– Дорогая, – Пит взглянул на меня с легким укором, и я поняла его намек. Мы условились никогда не заставлять ее есть. Никакого давления, пусть прислушивается к своему телу. А вдруг что-то не так? Рак щитовидной железы не всегда передается по наследству, но ее лицо казалось слегка одутловатым. Я наклонилась над столом и ощупала ее шею.
– Щекотно! – Стелла отстранилась. – Пап, можно я пойду?
– Если наелась, конечно, – разрешил Пит. – Иди почитай, если хочешь.
– Она сегодня почти ничего не ела, – сказала я. – Может, заболела?
– Поест, когда проголодается. Она выглядит вполне здоровой.
Когда дочь ушла наверх, я спросила у Пита, не он ли нарисовал крестик на стене.
– Конечно, нет.
– Странно, – удивилась я вслух. – Стелла тоже уверяет, что это не она. А кто тогда?
– Может, мастер, который приходил чинить холодильник? – предположил Пит.
– С какой стати ему рисовать крест на стене напротив?
– Значит, все-таки Стелла.
– Стелла никогда мне не врет, – ответила я, хотя Стелла не отрицала своей вины.
После ужина Пит предложил сам искупать дочку и уложить спать. Я засомневалась. В последние месяцы он обычно работал допоздна, и вся вечерняя рутина была на мне. Если ему удавалось вернуться пораньше, он заглядывал к Стелле в комнату, только чтобы пожелать спокойной ночи, но всех привычек и мелочей ее распорядка не знал, поэтому мне было проще сделать все самой. Хотя, возможно, ему стоит проводить с ней больше времени, привыкнуть к ее особенностям, рассудила я. Тогда ему будет проще понять, что в странностях нашей дочери – ее неповторимость, а наша задача – любить ее такой, какая она есть.
– Не забудь закрыть дверь, когда будешь набирать ванну, – сказала я Питу. – Она не любит шум воды из крана.
Я решила пока позвонить Ирине, маме Бланки. Она ответила после первого гудка.
– Я хотела выразить соболезнования, – начала я. – Мы очень любили Бланку. – На том конце провода повисла долгая пауза. – Алло?
– Это случиться на прошлой неделе, – наконец отозвалась Ирина. – Четверг.
– Мне так жаль, – сказала я, потрясенная новостью. – Я узнала только вчера… Соболезную вашей утрате.
– Никто не сказать тебе.
Я не поняла, что она имеет в виду. Ирина то ли прощала меня за то, что я не позвонила раньше, то ли, напротив, намекала, что раз мне никто ничего не сообщил, то и не надо лезть не в свое дело. «Советы Шарлотты» гласили: «Если теряетесь в разговоре, просто повторите последнюю реплику собеседника. Так он поймет, что вы его слушаете».
– Никто не сказал мне, – повторила я.
– Я знакома твоя дочь, – неожиданно сообщила Ирина, резко сменив тему. – Бланка иногда приводить ее в гости.
– Правда? – Я насторожилась: почему Стелла никогда не упоминала об этих визитах?
– У тебя красивый дочь, – добавила Ирина.
Во мне проснулась смутная тревога. Я начала было благодарить собеседницу, но та меня перебила.
– Она утонуть, – зловеще прошипела она.
Комнату окутал серый туман. На мгновение перед глазами все потускнело.
– Стелла? – прошептала я, но Ирина уже повесила трубку. И тут я услышала, как дочь отчаянно закричала:
– Папочка, нет! Пожалуйста, папа, не надо!
Не помня себя, я рванула наверх, к ванной. Пит держал Стеллу, голенькую и беспомощную, над ванной, ее ножки дергались над водой, не находя опоры.
– Мамочка, спаси!
– Ты что творишь?! – вырвалось у меня.
Пит крепко обхватил Стеллу. В ее глазах застыл ужас, как у зверька, загнанного в угол.
– Что я творю? – Пит поставил Стеллу на пол. – Ты это серьезно?
– Она не любит, когда ее так держат. – Мое сердце бешено колотилось. Неужели он не понимает, что она на грани? Пит ни разу не видел ее нервных срывов. Они всегда случались в его отсутствие – слишком уж мало времени он проводил дома. Можно даже сказать, что за Стеллой я ухаживала в одиночку. Муж считал, что ее приступы – это никакая не паника, а обычная детская истерика. Но я-то знала, что все куда страшнее. Дочь побелела как полотно. Тревожный знак, подумала я.
– Стелла, сегодня можно обойтись без ванны, – сказала я.
Пит закатил глаза.
– Ей нужна дисциплина. Мы не можем вечно идти у нее на поводу. Надо стоять на своем…
– Милая, не бойся. – Я закутала Стеллу в полотенце.
– Ты даже не дала мне договорить, – упрекнул меня Пит.
– Потому что ты меня не слушаешь, – мягко ответила я, стараясь не пугать Стеллу. – Сегодня она не хочет в ванну.
Я понимала, что моя тревога иррациональна, но слова Ирины все звучали у меня в голове. Пит, тяжело вздохнув, вышел из ванной, а вскоре хлопнула входная дверь – он отправился на вечернюю велопрогулку, чтобы сбросить напряжение и развеяться. Стелла согласилась постоять на коврике и разрешила мне пройтись по ее телу мыльной губкой. Я приглушила свет, и полумрак немного ее успокоил. Я касалась ее мягко и бережно. Кожа у нее была тонкой и нежной, как хрупкая пленка под яичной скорлупой; казалось, она совершенно беззащитна перед лицом внешнего мира.
– Ты на меня сердишься? – спросила она.
– Нет, – ответила я. – Я на тебя никогда не сержусь, моя радость.
Я гордилась тем, что ни разу не сорвалась на дочь, даже в самые трудные моменты. Я не хотела, чтобы Стелла боялась меня, как я свою мать, чей гнев всегда обрушивался на меня внезапно, как гром среди ясного неба. Когда мне было семь, я как-то вечером пожаловалась на невкусный ужин – рыбные палочки с маргарином, – и мать запустила мне в голову пакет с мукой. Пакет лопнул, и потом у меня еще долго чесались глаза. А в девять, когда я однажды сказала, что устала и не буду вытирать стол, Эдит вытолкала меня на улицу и заперла дверь. Я простояла на снегу без обуви сорок минут.
Эдит раздражало все, что касалось ухода за ребенком и домом. Да что там, само мое существование. Мой отец, профессор викторианской литературы, у которого Эдит когда-то училась, уговорил ее родить ребенка, но еще до моего появления на свет скончался от сердечного приступа. Эдит хотела закончить докторскую диссертацию и построить карьеру, но он оставил ее одну с младенцем на руках, похоронив ее мечты.
Иногда после очередного срыва она уезжала на пару недель – то на научную конференцию, то читать лекции, – и тогда за мной приглядывала Морин, наша приходящая уборщица. После школы мы вместе смотрели сериал «Соседи», а потом она оставалась у нас ночевать. Морин, пышнотелая крашеная блондинка, была из тех женщин, которых жизнь не балует. Она жила в неблагополучном, бедном районе и в одиночку воспитывала троих детей. Она словно жалела меня: не сильно разбавляла водой «Рибену», чтобы напиток получился послаще, ласково называла «утенком». Когда я благодарила ее за ужин или за то, что она выгладила мою школьную форму, Морин всегда отвечала: «Пожалуйста, утенок». Эдит же называла благодарности и любезности пустыми церемониями. Извиняться она тоже не считала нужным.
С самого рождения Стеллы я дала себе слово: никогда не стану такой матерью, как Эдит, не буду повторять ее ошибок. Когда я привезла дочь домой из больницы, то легла рядом с ней и долго вдыхала ее чудесный аромат, не веря своему счастью. Я мысленно перечисляла, чем бы могла пожертвовать ради нее: рукой, ногой, глазами, да хоть целой жизнью. Представила, как без раздумий бросаюсь под поезд, лишь бы ее спасти. И в ту ночь поклялась себе, что ради Стеллы пойду на любые жертвы.
Я закутала ее в толстое теплое полотенце, а потом одела в мягкую фланелевую пижаму и уложила в постель с книгой об истории фортификационных сооружений. Когда пришло время гасить свет, мы повторили наш особый ритуал – обменялись пристальными взглядами. На этот раз Стелла не отвела глаз раньше времени. Другие родители целовали детей перед сном или даже обнимали их, пока те не уснут, но я сказала себе, что наш немой ритуал интимнее любого поцелуя.
Я открыла ноутбук, решив заняться чем-то полезным, но усталость взяла свое, и я рухнула на диван. «Она утонуть». Зловещее предостережение Ирины вселяло в меня ужас. Через несколько дней у Стеллы должно было состояться занятие по плаванию – мне пришлось раскошелиться на частные уроки, потому что групповые были для нее слишком шумными… Может, все отменить? Нет, это абсурд. И бояться, что Ирина навредит моей дочери, тоже глупо. Но почему Стелла не рассказала мне, что была у Бланки? Знала ли она, отчего Ирина так враждебна ко мне? Конечно, в горе всякий может потерять рассудок. Вот только Ирина казалась спокойной и рассудительной и точно не была в состоянии аффекта. Может, у нее есть основания для злости? Есть веская причина меня ненавидеть? Может, Бланка считала, что я ей недоплачиваю? Да нет, у нее была средняя ставка по меркам Северного Лондона. Профессиональные няни, к которым предлагали обратиться всякие «мамские» приложения, просили гораздо больше, вот только вряд ли они уложили бы Стеллу спать в дневной одежде и с размазанным по лицу шоколадом, украденным из моего личного тайника. Я не уволила Бланку даже за это. Она ушла сама.
«Я не могу больше приходить».
Я писала ей, пыталась дозвониться, но, когда ответа так и не последовало, поняла, что она не передумает. И тогда решила, что тоже брошу работу. Денег нам хватало, и я, если честно, втайне верила, что если уволюсь, то беременность точно пройдет хорошо – все-таки три предыдущих выкидыша случились во время работы. Эдит высмеивала викторианских медиков, которые считали, что умственная работа якобы «оттягивает» кровь от детородных органов к мозгу. Забавно. Выходит, бросив работу ради материнства, я фактически последовала доктрине, которую моя мать осуждала.
Конец ознакомительного фрагмента
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
