IV. Замысел Паса
– Весьма сожалею о твоем поступке, Мукор, – с мягкой укоризной сказал Шелк.
Старуха покачала головой.
– Я вовсе не собиралась тебя убивать. Хотя могла бы.
– Разумеется, и еще как могла.
Кетцаль подобрал иглострел, отряхнул его ладонью, затем извлек из кармана носовой платок и отер оружие от крови белого жертвенного быка. Старуха, повернувшись к нему, округлила глаза; глумливый оскал скелета померк, исчез с ее лица, как не бывало.
– Весьма сожалею, дочь моя, – продолжал Шелк. – На жертвоприношениях я тебя время от времени замечал, но, увы, не припоминаю твоего имени.
– Кассава, – отвечала старуха, точно во сне.
Шелк церемонно кивнул.
– Что с тобою, Кассава? Тебе нездоровится?
– Я…
– Все это из-за жары, дочь моя… вероятно, из-за жары, – для очистки совести поправился Шелк. – По крайней мере, отчасти. Тебя нужно поскорее увести с солнца… и, конечно же, от этого огня. Ворсинка, как ты себя чувствуешь? Идти сможешь?
– Смогу, патера.
Кетцаль вручил Шелку иглострел.
– Возьми, патера. Возможно, он тебе пригодится.
Иглострел оказался настолько велик, что не уместился в кармане, и Шелк сунул его за брючной пояс, туда же, где прятал азот.
– Чуть дальше, к спине, – подсказал Кетцаль. – За выступ бедра. Так будет надежнее и столь же удобно.
– Благодарю, Твое Высокомудрие.
– А вот ходить этому мальчику не стоит, – продолжил Кетцаль, подхватив Ворсинку на руки. – Змеиный яд – дело серьезное, хотя можно надеяться, что яда в его крови не так уж много. Позволь, я отнесу его в твою обитель, патера. Его следует уложить, и эту несчастную женщину тоже.
– Женщинам не… хотя, разумеется, если Твое Высокомудрие…
– С моего позволения можно, – перебил его Кетцаль. – Позволение я даю. И, кроме того, позволяю тебе, патера, войти в киновию, дабы принести сюда облачение сибиллы. Ваша майтера, – пояснил он, бросив взгляд на майтеру Мрамор, – в любой момент может очнуться. Наш долг – по возможности уберечь ее от конфуза.
Вскинув Ворсинку на плечо, он подхватил Кассаву под локоть.
– Пойдем со мной, дочь моя. Вам с этим мальчиком придется на время стать друг для друга сиделками.
Тем временем Шелк уже миновал садовую калитку. Порога киновии он не переступал еще никогда, однако ее внутреннее устройство, как полагал сам, представлял себе превосходно: первый этаж занимают селлария, трапезная, кухня и кладовая, а второй разделен на спальни (по меньшей мере четыре, а может быть, целых шесть). Следовало полагать, какая-то из них принадлежит майтере Мрамор, невзирая на тот факт, что майтера Мрамор не спит никогда, поскольку не нуждается в сне.
Рысцой поспешая вдоль усыпанной щебнем дорожки, он вспомнил об алтаре со Священным Окном, так и оставшихся посреди Солнечной. Надо бы отнести их назад, в мантейон, и как можно скорее… вот только для этого потребуется не меньше дюжины человек. Однако, распахивая дверь кухни, Шелк неожиданно для себя самого усомнился: а вправду ли сие необходимо? Пас мертв, о чем объявила во всеуслышанье не более не менее как сама Божественная Эхидна, а он, Шелк, отныне не сможет даже представить себя вновь приносящим Эхидне жертвы или хотя бы присутствующим на жертвоприношениях в ее честь. Опечалится ли хоть кто-нибудь, кроме тех самых богов, если посвященный оным богам алтарь либо Окно, посредством коего они столь редко снисходят до обращений к смертным, вдребезги, в прах размелют колеса навозных телег и фургонов торговцев?
С другой стороны, все-таки это кощунство… да такое, что дрожь пробирает!
Кухня киновии показалась Шелку весьма знакомой – по крайней мере, отчасти: ведь майтера Мрамор то и дело поминала в беседах и эту плиту, и этот ящик для дров, и эти посудные полки, и шкаф для провизии… да и вообще, в обители кухня почти такая же, разве что здесь чище.
Наверху обнаружился коридор вроде удлиненной лестничной площадки на втором этаже обители. Стены его украшали три изрядно поблекших картины: Пас, Эхидна и Тартар, одаряющие молодоженов снедью, плодовитостью и процветанием (до приторности слащаво представленным в виде букетика златоцвета); Сцилла, развернувшая прекрасную незримую плащаницу над путником, утоляющим жажду у берега озерца в одной из южных пустынь; и, наконец, Мольпа, небрежно замаскированная под юную даму из высшего класса, с одобрением взирающая на престарелую, одетую гораздо беднее женщину, кормящую голубей.
Возле последнего образа Шелк на миг задержался, пригляделся к нему и решил, что для изображения старухи художнику вполне могла бы позировать Кассава. «А ведь стая голубей, которых она кормит, прекрасно утолила бы ее собственный голод, – с ожесточением в сердце подумал он, – хотя… Хотя в определенном смысле так оно и есть, поскольку свидетельство того, что и она, немощная, неимущая, способна поделиться хоть чем-нибудь хоть с кем-нибудь, наверняка изрядно скрашивает заключительные годы ее жизни».
Дверь в конце коридора оказалась разбита в щепки. Охваченный любопытством, Шелк вошел в комнату. Постель аккуратно прибрана, пол выметен, кувшин на прикроватной тумбочке полон воды… очевидно, это спальня майтеры Мяты, а может, майтеры Розы, или же та, где вечером сциллицы устроили на ночлег Синель. На стене висел образ Сциллы, заметно потемневший от копоти лампадок, установленных перед ним, на небольшом алтаре, а рядом… да, рядом поблескивало стекло, и, похоже, работающее! Если так, спальня, вне всяких сомнений, принадлежит майтере Розе.
Стоило Шелку хлопнуть в ладоши, из серых глубин стекла появилось лицо смотрителя.
– Отчего майтера Роза ни словом не обмолвилась мне, что у нее есть стекло? – осведомился Шелк.
– Понятия не имею, сударь. Ты о нем спрашивал?
– Разумеется, нет!
– Возможно, в этом-то и причина, сударь?
– Если ты…
Осекшись, Шелк пожурил себя за несдержанность и невольно заулыбался. Какие же все это пустяки в сравнении с гибелью доктора Журавля или теофанией Эхидны! Сколько можно давать волю чувствам, не подумав прежде сего головой?
Должно быть, стеклами для старшей сибиллы и старшего авгура мантейон обеспечили во время постройки: подобное вполне естественно и даже достойно всяческой похвалы. Стекло старшего авгура в комнате, ныне принадлежащей патере Росомахе, не работает, так как вышло из строя многие десятилетия тому назад, а это, предназначенное для старшей сибиллы, до сих пор пребывает в исправности – возможно, лишь потому, что им куда реже пользовались…
Шелк запустил пятерню в неопрятную копну соломенно-желтых волос.
– Имеются ли в сей киновии еще стекла, сын мой?
– Нет, сударь.
От души пожалев, что не может опереться на трость, Шелк подошел к стеклу еще на шаг.
– А в сем мантейоне?
– Да, сударь. Стекло есть также в обители авгура, сударь, но на вызовы оно более не отвечает.
Убедившийся в своей правоте, Шелк задумчиво закивал.
– Не слишком рассчитываю на ответ, но все же не мог бы ты сообщить мне, сдалась ли Аламбрера?
Лицо смотрителя тут же исчезло, уступив место зданию о нескольких башнях, соединенных стеной. У мрачных железных дверей его столпилась не одна тысяча человек, а дюжины две из них пытались пробиться внутрь при помощи тарана из толстого строительного бруса. Не успел Шелк разглядеть их, как двое стражников, выставив из бойниц правой башни стволы пулевых ружей, открыли огонь.
Тут в поле зрения появилась майтера Мята. В развевающемся по ветру облачении, верхом на громадном, скачущем галопом жеребце белой масти, она казалась не больше ребенка лет десяти. Осадив коня, она повелительно взмахнула рукой. Очевидно, ее новообретенный голос, глас серебряной боевой трубы, заиграл сигнал к отступлению, однако слов Шелк разобрать не сумел. Из вскинутой над головою руки майтеры Мяты устремилась на волю ужасающая дизъюнкция, клинок азота, и зубцы башни разлетелись вдребезги, брызнув во все стороны осколками камня.
– Еще один вид, – безмятежно объявил смотритель.
Казалось, теперь Шелк смотрит на толпу у дверей с какого-то возвышения в пятнадцати, а может, и двадцати кубитах над мостовой. Некоторые из мятежников, развернувшись, пустились бежать, остальные с прежней яростью продолжили атаковать железо и камень Аламбреры. Взмокшие силачи, орудовавшие тараном, перевели дух, изготовились к новому удару, но один из них рухнул наземь еще до того, как они устремились вперед. Лицо упавшего превратилось в жуткую алую с белым кашу.
– Довольно, – пробормотал Шелк.
В стекле вновь появилось лицо смотрителя.
– Полагаю, сударь, мы, не рискуя ошибиться, можем считать, что Аламбрера еще не сдалась. И, позволю себе заметить, на мой взгляд, вряд ли капитулирует до прибытия подкреплений, сударь.
– То есть подкрепления уже в пути?
– Да, сударь. Первый батальон Второй бригады городской стражи и три роты солдат.
Смотритель ненадолго умолк.
– В данный момент, сударь, отыскать их не удается, однако не столь уж давно они двигались по улице Пивоваров. Не угодно ли взглянуть?
– Не стоит, мне пора идти.
С этим Шелк развернулся к двери, но тут же остановился и оглянулся назад.
– Как тебе удалось… выходит, где-то напротив, высоко на стене здания по ту сторону Решетчатой улицы, имеется глаз? И еще один глаз – над дверьми Аламбреры?
– В точности так, сударь.
– Должно быть, ты прекрасно знаком с нашей киновией. Какую из комнат занимает майтера Мрамор?
– Гораздо хуже, чем ты можешь предполагать, сударь. Других стекол в этой киновии, как я тебе, сударь, уже сообщил, не имеется, и глаз, кроме моих, тоже. Однако, исходя из некоторых замечаний моей хозяйки, я, сударь, рискну утверждать, что тебе нужна вторая дверь слева.
– Хозяйкой ты называешь майтеру Розу? Где она?
– Да, сударь. Моя хозяйка, покинув сию юдоль невзгод и печалей, отправилась в пределы куда более благодатные, сударь. Иными словами, в Майнфрейм. Короче выражаясь, моя хозяйка, присоединилась к сонму бессмертных богов.
– Так, значит, она умерла?
– Точно так, сударь. Что же до местопребывания ее останков, полагаю, ныне они несколько разрознены. Взгляни, сударь. Это все, чем я могу помочь.
Лицо смотрителя снова исчезло из виду, и в стекле появилось изображение Солнечной улицы: алтарь (с которого рискованно, угрожая соскользнуть, свисал обгорелый труп Мускуса), а чуть позади него – обнаженное металлическое тело майтеры Мрамор, распростертое подле гроба из крашеной черным сосны.
– Выходит, все это было прощанием с нею, – пробормотал Шелк себе под нос. – Последним жертвоприношением майтеры Розы… а я так ничего и не понял…
– Да, сударь, боюсь, все это было прощанием с нею, – вздохнув, подтвердил смотритель. – Я, сударь, служил ей сорок три года, восемь месяцев и пять дней. Не угодно ли тебе взглянуть на ее прижизненный образ, сударь? Или же на последнюю сцену из тех, что я имел удовольствие ей демонстрировать? В порядке этакого неуставного поминания? Осмелюсь предположить, сие может если не утешить, то хоть смягчить твою очевидную скорбь, сударь.
В ответ Шелк отрицательно покачал головой, но тут же спохватился:
– А не внушил ли тебе этой мысли кто-либо из богов, сын мой? Возможно, Иносущий?
– Насколько я могу судить, нет, сударь.
– В минувшую фэалицу мне довелось познакомиться с весьма общительным, услужливым смотрителем, – пояснил Шелк. – К примеру, он помог мне отыскать оружие хозяйки, чего смотрителям – хотя это пришло мне в голову лишь задним числом – обычно делать не полагается. Несколько позже я пришел к заключению, что приказ оказать мне помощь он получил от одной из богинь. От Киприды.
– Немалая честь для всех нас, сударь.
– Он в этом, разумеется, не признался: ведь ему было велено молчать. Покажи мне ту сцену… последнее, что видела при жизни твоя хозяйка.
Смотритель исчез. На сей раз стекло от края до края заполнила лазурная зыбь, водный простор, тянущийся до самого горизонта. Под хмурым небом среди волн, в некотором отдалении, виднелась небольшая рыбацкая лодка, идущая круто к ветру. На рее (тут Шелк придвинулся ближе) хлопала крыльями черная птица, а рядом с рулевым стояла рослая, нагая или почти обнаженная девушка. Взмаху ее левой руки сопутствовала неяркая кроваво-алая вспышка.
Шелк машинально потер щеку кончиком пальца.
– А можешь ли ты повторить приказание майтеры Розы, побудившее тебя показать ей все это?
– Разумеется, сударь. Приказ ее гласил: «Давай-ка посмотрим, что поделывает та шлюха, навязанная на наши головы Шелком». Прошу, о чем просил и хозяйку, простить меня за столь мелкий масштаб, сударь. Возможности показать названную особу с более близкой точки мне не представилось, а фокусное расстояние стекла, посредством которого я наблюдал ее, увы, не беспредельно.
Услышав приближающиеся шаги Шелка, майтера Мрамор отвернулась от Окна и, как сумела, прикрыла наготу новенькими руками. Старательно отводя взгляд в сторону, Шелк подал ей облачение, снятое с гвоздя в стене ее спальни и лишь после заговорил:
– Неважно все это, майтера. Поверь, неважно.
– Понимаю, патера, и все-таки… все-таки… готово, надела.
Шелк, повернувшись к ней, подал ей руку.
– Встать можешь?
– Не знаю, патера. Как раз… как раз перед твоим возвращением собиралась попробовать. А где же все?
Стиснувшие ладонь Шелка пальцы оказались много жестче, тверже человеческой плоти. Тянуть пришлось изо всех сил, разбередив полузажившие раны, оставленные клювом белоглавого.
Довольно уверенно встав, майтера Мрамор немедля принялась отряхивать от пыли длинную черную юбку.
– Благодарю, патера, – пробормотала она. – Неужели тебе пришлось… Благодарю, благодарю тебя от всего сердца.
Шелк перевел дух.
– Боюсь, ты считаешь, что я нарушил приличия… но тут следует объяснить: войти в киновию, дабы принести тебе облачение, позволил мне сам Его Высокомудрие Пролокутор. Да-да, Его Высокомудрие здесь – полагаю, в обители.
Покончив с объяснениями, Шелк сделал паузу, подождал ответа, однако майтера Мрамор не проронила ни слова.
– Пожалуй, тебе не стоит оставаться под солнцем.
Майтера Мрамор тяжко оперлась на его локоть, и Шелк повел ее под арку калитки, в сад, к привычной скамье под сенью увитой виноградом беседки.
– Я должна тебе кое о чем рассказать, – непривычным, не слишком похожим на собственный голосом заговорила она. – Признаться в том, в чем должна была признаться давным-давно.
– Да, – кивнул Шелк, – мне тоже следовало давным-давно кое-что рассказать тебе, майтера, и, кроме того, я должен сообщить тебе нечто новое… только, будь добра, позволь мне начать первым. Думаю, так будет лучше.
Казалось, майтера Мрамор его не слышит.
– Некогда я родила дитя, патера. Мальчика, сына. Случилось это… о, очень, очень давно.
– То есть сконструировала дитя? Вдвоем с мужем?
Майтера Мрамор отрицательно покачала головой.
– Нет, патера, родила – родила с болью и кровью. Величайшая Эхидна ослепила меня, лишив дара видеть богов, но этого оказалось мало. Посему мне пришлось пройти через страдания… да и ему, злосчастному крохе, не сомневаюсь, тоже, хотя он-то не совершил ничего дурного. Оба мы едва не погибли.
Онемевший от изумления, Шелк, не мигая, уставился в ее гладкое металлическое лицо.
– И вот теперь у нас, наверху, кто-то умер… только не помню, кто. Ничего, еще минута, и вспомнится. А прошлой ночью мне снились змеи – змеи, а я их не переношу. Наверное, если рассказать тебе обо всем немедля, сон этот больше не повторится.
– Надеюсь, не повторится, майтера. Постарайся, если сумеешь, думать о чем-то другом, – посоветовал Шелк.
– Разрешение от… от бремени оказалось нелегким. К тому времени мне уж сравнялось сорок, а рожать еще ни разу не доводилось. Старшей у нас тогда была майтера Бетель… замечательная женщина, только такая толстая – одна из тех, кто, даже постясь, не теряет в весе. Да, уставала она во время постов ужасно, но нисколечко не худела.
Все сильней убеждаясь, что майтера Мрамор вновь одержима, причем он точно знает, кем именно, Шелк закивал.
– Мы сделали вид, будто я тоже толстею. Она завела обычай поддразнивать меня на сей счет, и наши сестры ей верили. До того я была совсем худенькой, хрупкой…
– Я бы отнес тебя на руках, майтера, если б сумел, – пристально наблюдая за ее реакцией, заговорил Шелк, – но знаю: поднять тебя мне не по силам.
Майтера Мрамор пропустила замечание мимо ушей.
– Горстка недоброжелателей принялась сплетничать, но этим все и ограничилось. А затем пришел срок, и… Боли были ужасные. Майтера договорилась о присмотре за мной с одной женщиной из Орильи. Отнюдь не добропорядочной, но, по словам майтеры, в минуту нужды куда надежнее многих добропорядочных. Она меня успокоила, сказала, что рожать детей ей доводится часто, вымыла руки, вымыла меня, объяснила, что делать, но он… мой сын… никак не желал выходить. Не желал выходить в сей мир, хотя я тужилась, тужилась, пока не устала настолько, что подумала, будто вот-вот распрощаюсь с жизнью.
Рука сибиллы (только сейчас, приглядевшись, Шелк узнал в ней один из протезов майтеры Розы) коснулась его руки. Надеясь ободрить майтеру Мрамор, Шелк стиснул ее ладонь что было сил.
– Тогда она взрезала меня ножом – кухонным, окунув его в крутой кипяток, и все вокруг залило кровью… ужасное, ужасное зрелище! Пришедший доктор снова разрезал меня, и… вот он, весь в моей крови и слизи. Мой сын. Всем хотелось, чтоб я же его и вынянчила, но я отказалась. Я уже знала, что она, Эхидна-Змееносица, ослепила меня за содеянное, запретила мне видеть богов, но подумала: если не вскармливать, не нянчить его, она, возможно, смягчится, позволит когда-нибудь узреть ее, однако… Однако Эхидна так и не смиловалась надо мной.
– Тебе вовсе ни к чему рассказывать мне обо всем этом, майтера, – заметил Шелк.
– Еще меня попросили дать ему имя. Я и дала. Пообещали подыскать бездетную семью, желающую обзавестись потомством, которая примет его и вырастит так, что он вовек не узнает правды, но он обо всем узнал, хотя времени на это, должно быть, потратил немало. Недавно он разговаривал с Мрамор, велел сообщить мне, что купил наш мантейон, и непременно назвать его имя. Услышала я его имя и поняла… поняла…
– Теперь-то все это пустяки, майтера, – мягко урезонил ее Шелк. – Воды с тех пор утекло великое множество, в городе мятежи, и… словом, не стоит ни о чем волноваться. Тебе следует отдохнуть. Успокоиться.
– В этом-то и причина, – закончила майтера Мрамор. – Вот отчего мой сын, Кровушка, купил наш мантейон и устроил всю эту кутерьму.
Принесенный ветром дым горящей смоковницы защекотал ноздри так, что Шелк, не сдержавшись, чихнул.
– Да благословят тебя все бессмертные боги, патера.
Голос майтеры Мрамор вновь зазвучал по-прежнему.
– Благодарю, – отозвался Шелк, принимая предложенный ею носовой платок.
– Скажи, не мог бы ты принести мне воды? Холодной воды?
– Но ты же не можешь пить воду, майтера, – со всем возможным сочувствием возразил Шелк.
– Будь добр… всего чашку холодной воды.
Шелк поспешил в обитель. В конце концов, сегодня иераксица: несомненно, ей захочется, чтоб он во имя Иеракса благословил для нее воду, а затем она окропит освященной водой гроб и углы спальни майтеры Розы, чтоб дух усопшей более не докучал ей.
В кухне, на табурете, некогда верно служившем патере Щуке во время трапез, сидела Кассава.
– Не лучше ли тебе лечь, дочь моя? – предложил Шелк. – Уверен, тебе сразу же станет легче. Вон там, в селларии, есть диван.
Старуха воззрилась на него, точно увидела призрак.
– Это же был иглострел, да? Я отдала тебе иглострел… откуда он у меня мог взяться?
– Тебе передали его для меня, – с улыбкой пояснил Шелк. – Видишь ли, я собираюсь отправиться к Аламбрере, а там он наверняка пригодится.
Энергично работая рукоятью помпы, он спустил с полведра теплой ржавой воды, а чистой, холодной, хлынувшей следом, наполнил бокал для Кассавы.
– Сделай одолжение, дочь моя, попей. Попей воды, тебе и полегчает.
– Мукор… Ты вроде назвал меня Мукор… – Поставив бокал, из которого не отпила ни глоточка, на стол, старуха потерла лоб. – Назвал, патера, или мне это только почудилось?
– Действительно, о Мукор я упомянул: именно эта особа и вручила тебе иглострел для передачи мне, – ответил Шелк и, видя, что старуха по-прежнему озадаченно хмурит брови, почел за благо сменить предмет разговора. – Не знаешь ли ты, дочь моя, что сталось с Его Высокомудрием и малышом Ворсинкой?
– Он унес его наверх, патера. Хотел уложить, вроде как ты меня.
– Несомненно, он в скором времени спустится, – рассудил Шелк, подумав, что Пролокутор, весьма вероятно, решил перевязать Ворсинке ногу, а медицинские принадлежности отыскал далеко не сразу. – Попей, будь добра. Попей, и непременно почувствуешь себя лучше.
Наполнив второй бокал, он вышел наружу. Майтера Мрамор сидела в беседке, на том же месте, где он ее и оставил. Раздвинув виноградные лозы, Шелк протянул ей бокал с водой.
– Видимо, воду нужно благословить, майтера? – осведомился он.
– Ни к чему, патера. Ни к чему.
Потекшая через край бокала, вода струйками оплела ее пальцы, забарабанила о черную ткань, прикрывавшую металлические бедра, точно дождь. Майтера Мрамор заулыбалась.
– Тебе от этого легче? – спросил Шелк.
– Да, патера, гораздо, гораздо легче. Гораздо прохладнее. Благодарю тебя.
– Если нужно, я с радостью принесу еще.
Майтера Мрамор поднялась на ноги.
– Нет. Нет, спасибо, патера. Думаю, сейчас со мной все будет в порядке.
– Прошу, майтера, присядь. Я все еще беспокоюсь о тебе, и вдобавок мне нужно с тобою поговорить.
Сибилла нехотя опустилась на скамью.
– Разве больше никто не пострадал? Кажется, я что-то такое припоминаю… да, и майтера Роза… ее гроб…
– Да, – кивнул Шелк, – с этого я и хотел бы начать. Весь город охвачен боями…
– Мятежом, – не без колебаний кивнув, вставила майтера Мрамор.
– Восстанием, майтера. Горожане – по крайней мере, часть горожан – поднялись против Аюнтамьенто. Боюсь, каких-либо похорон в ближайшие несколько дней не устроить, а посему, как только тебе станет легче, нам с тобой нужно перенести гроб майтеры в мантейон. Очень ли он тяжел?
– По-моему, нет, патера.
– Тогда, видимо, справимся. Но прежде чем мы им займемся, я должен известить тебя вот о чем: сейчас в обители, на попечении Его Высокомудрия, находится женщина преклонных лет по имени Кассава и наш Ворсинка. Остаться здесь я не могу, Его Высокомудрие, уверен, тоже, и посему я намерен обратиться к нему с просьбой дать тебе позволение войти в обитель, дабы присмотреть за обоими.
Майтера Мрамор согласно кивнула.
– Далее: наш алтарь со Священным Окном до сих пор стоят посреди улицы. По-моему, тебе вряд ли удастся найти достаточно помощников, чтобы перенести их назад, в мантейон, пока волнения не улягутся, но если получится, будь добра, позаботься о том и другом.
– Всенепременно, патера.
– Ну а еще прошу тебя, майтера: оставайся здесь, береги наш мантейон. Майтера Мята в отлучке: почувствовав, что долг призывает ее возглавить сражение, она откликнулась на зов долга с мужеством, достойным всяческой похвалы. Мне тоже вскоре потребуется отлучиться. Там, в городе, люди гибнут – и убивают ближних – ради того, чтоб сделать меня кальдом, и я должен остановить их, если только смогу.
– Прошу тебя, патера, будь осторожен. Ради всех нас…
– И все же судьба нашего мантейона – дело по-прежнему важное. Ужасно важное.
Призрак доктора Журавля в укромном уголке памяти расхохотался в голос.
– Так сказал мне Иносущий, помнишь? Наш мантейон нельзя оставлять без заботы, а позаботиться о нем, кроме тебя, некому.
Майтера Мрамор смиренно склонила книзу поблескивающую металлом голову. Из-за отсутствия куколя поклон сибиллы казался странным – непривычным, подчеркнуто механическим.
– Сделаю все, что в моих силах, патера.
– Знаю и не сомневаюсь.
Вздохнув, Шелк набрал в грудь побольше воздуха.
– Как я уже говорил… да, говорил, хотя ты этого, возможно, не помнишь, мне следовало рассказать тебе о двух вещах. Однако, стоило только тебе заговорить, я осознал, что на деле таких вещей гораздо, гораздо больше. Сейчас, не откладывая, изложу две изначальные, а затем мы, если сумеем справиться, перенесем майтеру с улицы в мантейон. О первой из них следовало рассказать многие месяцы тому назад. Возможно, я уже сделал это: пробовать – пробовал, помню точно, но сейчас… сейчас полагаю, что, весьма вероятно, вскоре погибну, а значит, должен высказать все сейчас, пока не умолк навеки.
– Слушаю со всем вниманием, патера.
Голос майтеры Мрамор звучал мягко, бесстрастная металлическая маска лучилась искренним участием, теплые, твердые, влажные от воды руки дружески сжимали ладонь.
– Во-первых… это о давнем… я хотел сказать, что наверняка не выдержал бы служения здесь, если б не ты. Знаю, знаю: майтера Роза с майтерой Мятой старались помогать мне по мере сил, но ты, майтера, была моей правой рукой. Мне… очень хочется, чтоб ты об этом знала.
Майтера Мрамор опустила взгляд под ноги.
– Ты чересчур добр ко мне, патера.
– За всю жизнь я любил трех женщин. Первой была моя мать. Третьей… ну, это неважно, – пожав плечами, пробормотал Шелк. – Ты с ней не знакома, а я вряд ли когда-либо увижу ее вновь.
Над стеной, ограждавшей сад, поднялся столбом пыльный смерч, но ветер в тот же миг унес его прочь.
– Ну а второе, недавнее… я не могу больше быть тем же авгуром, что и прежде, майтера. Пас – Всевеликий Пас, правивший всем Круговоротом, словно заботливый отец – мертв. Так нам сказала сама Эхидна, помнишь?
Майтера Мрамор не ответила ни слова.
– Как учит Писание, Пас создал, выстроил наш круговорот. Строил он, я уверен, надежно, в расчете на долгое-долгое время, но на вечное существование в его отсутствие, разумеется, не рассчитывал. Теперь он мертв, и у солнца нет хозяина. Полагаю, сейчас его пытаются обуздать или хотя бы исцелить летуны. Как-то один человек на рынке сказал мне, что не раз слышал от деда, будто их появление в небе предвещает дождь, а значит, и моя жизнь, и жизнь моей матери, и жизни ее родителей прожиты под защитой летунов, все это время боровшихся с солнцем.
Сощурившись, Шелк поднял голову, взглянул сквозь жухлую виноградную листву на истончившуюся, сузившуюся под натиском тени золотистую полосу.
– Однако борьбу они проигрывают, майтера. Об этом мне вчера, по сути, испуская последний вздох, сказал один из летунов. В то время я не понял, о чем он, но теперь понимаю – или, по крайней мере, думаю, что понимаю – все. Кое-что из случившегося на улице не оставляет ни малейших сомнений. Нашему городу, а также всем другим городам надлежит оказать летунам всю посильную помощь и приготовиться к бедствиям, каких мы еще не видывали.
– Патера, майтера! – донесся из-за виноградных лоз ломкий старческий голос Кетцаля.
Раздвинув увядающую листву, Пролокутор шагнул в беседку.
– Прошу прощения, я невзначай подслушал ваш разговор. Вокруг так тихо, что не расслышать вас невозможно. Надеюсь, вы меня извините?
Шелк с майтерой Мрамор поднялись на ноги.
– Разумеется, Твое Высокомудрие!
– Сядь, дочь моя. Будь добра, сядь. Позволь, патера, я сяду рядом с тобой? Благодарю. Полагаю, все прячутся по домам либо спешат присоединиться к дерущимся. Будучи наверху, в твоей, патера, обители, я выглянул за окно. На улице – ни единой повозки, а откуда-то издали слышна стрельба.
– Ужасные новости, Твое Высокомудрие, – кивнув, согласился Шелк.
– Воистину, патера, особенно с учетом только что сказанного тобой. Майтера, судя по всему, что я слышал и прочел в наших архивах, ты – женщина весьма разумная. Можно сказать, женщина выдающегося ума. Вирон воюет сам с собой. В эту минуту, во время нашего разговора, на улицах гибнут мужчины, женщины и даже дети. Нас зовут мясниками за то, что мы приносим в дар богам кровь, хотя жертвы – всего лишь животные, а умирают мгновенно, причем ради высшей из целей. Ныне сточные канавы полны человеческой крови, пролитой зря. Если уж мы – мясники, как назовут они самих себя, когда все это кончится? – Вздохнув, Кетцаль покачал головой. – Надо думать, героями… ты со мною согласна?
Майтера Мрамор молча кивнула.
– Тогда сделай милость, скажи: как со всем этим покончить? Дай мне совет, майтера. Дай совет нам обоим. Наш коадъютор откровенно побаивается моего юмора, и порой я сам опасаюсь, не злоупотребляю ли им… но сейчас говорю серьезно, как никогда.
Изрядно смущенная, майтера Мрамор пробормотала нечто неразборчивое.
– Громче, майтера.
– Патера Шелк должен стать нашим кальдом.
Кетцаль откинулся на невысокую, по-деревенски простенькую спинку скамьи.
– Вот, пожалуйста! Ее репутация дамы весьма здравомыслящей совершенно справедлива, патера кальд!
– Твое Высокомудрие!..
Майтера Мрамор, не поднимаясь с места, поклонилась Кетцалю.
– Твое Высокомудрие чересчур добр ко мне.
– Хорошо, майтера. Допустим, я заявлю, что твое решение – отнюдь не единственное: жили мы, дескать, под управлением Аюнтамьенто, так отчего б им не править нами и впредь? Отчего бы нам попросту не подчиниться им? Что здесь неверно?
– Люди снова восстанут, Твое Высокомудрие. Снова взбунтуются, – не глядя Шелку в глаза, ответила майтера Мрамор. – Новые кровопролития, новые восстания… и так – каждые два-три года, пока Аюнтамьенто не свергнут. Недовольство, Твое Высокомудрие, росло на моих глазах все эти двадцать лет, и вот теперь дело, как говорит патера, дошло до смертоубийств. Во второй раз люди поднимутся на бунт много быстрее, в третий – еще быстрее, и так до тех пор, пока мятежи не сольются в сплошное, непрерывное кровопролитие, а еще… еще…
– Да-да? – в нетерпении поторопил ее Кетцаль. – Говори же, майтера!
– Солдаты, Твое Высокомудрие. Солдат перебьют одного за другим. Число их будет уменьшаться с каждым новым восстанием.
– Вот видишь? – Качнув головой на сморщенной шее, Кетцаль повернулся к Шелку. – Вот почему твои сторонники должны победить. Должны, патера кальд! И прекрати ежиться, когда я так к тебе обращаюсь: хочешь не хочешь, придется привыкнуть. Должны, поскольку лишь их победа восстановит в Вироне мир. Сообщи Лори и прочим, что они могут остаться в живых, если немедля сдадутся. Лемур мертв… об этом тебе известно?
Шелк, нервно сглотнув, кивнул.
– Без Лемура оставшиеся побегут рысью, куда пожелаешь, только арапником щелкни. Однако ты должен стать кальдом. Людям необходимо видеть тебя у власти.
– Если Твое Высокомудрие позволит…
– Полагаю, ты, помазанный авгур, не собираешься отказать в просьбе своему Пролокутору?
– Твое Высокомудрие занял пост Пролокутора многие годы назад. Задолго до моего рождения. И, конечно же, был Пролокутором во времена последнего кальда.
– Да, – кивнув, подтвердил Кетцаль, – и неплохо знал его. И с тобой, патера кальд, также намерен познакомиться ближе.
– В день его смерти я, Твое Высокомудрие, был совсем маленьким ребенком, еще не выучившимся ходить. Несомненно, тогда произошло великое множество всевозможных событий, о которых я даже не слышал. Упоминаю о сем, дабы подчеркнуть, что спрашиваю исключительно по неведению, и если ты предпочтешь воздержаться от ответа, не стану настаивать.
Кетцаль кивнул.
– Если бы мне задала вопрос майтера, или, допустим, твой аколуф, или даже мой коадъютор, я, как ты и предположил, вполне мог бы отказать в ответе. Однако вопроса, заданного нашим кальдом, на который я не почел бы долгом дать полный, однозначный ответ, мне не вообразить. Итак, что же тебя беспокоит?
Шелк запустил пальцы в волосы.
– Когда последний из кальдов умер… протестовал ли Твое Высокомудрие или вообще хоть кто-то против решения Аюнтамьенто не устраивать выборы?
На сей раз кивок Кетцаля, по-видимому, предназначался ему самому. Склонив голову, Пролокутор провел рукой по безволосому темени – вроде бы так же, как Шелк, но в совершенно иной манере.
– Коротким ответом, пожелай я отделаться таковым, стало бы «да». Да, протестовал. Как и многие, многие другие. Однако ты заслуживаешь не просто короткого ответа. Ты заслуживаешь самого полного объяснения… вот только на алтаре сию минуту покоится наполовину сгоревшее тело того юного счастливца. Я видел его из окна. Вижу, оправдывать непослушание высотой занимаемого положения ты вовсе не склонен, а если так, будь добр, не откажи выйти со мною на улицу и помочь навести там порядок по мере сил. Когда закончим, я дам тебе полный ответ.
Укрывшись за уцелевшей стеной выгоревшей дотла лавки, майтера Мята пригляделась к лицам подначальных. Зорилла испуган, Лиметта ошеломлена, плечистый великан с черной бородой (имя его майтера Мята, если и знала, забыла) полон решимости…
– Итак, – заговорила она.
«Ну и ну! То же самое, что начинать урок, – невольно подумалось ей. – Никакой разницы! Жаль, аспидной доски под рукой нет».
– Итак, у нас свежие новости. Не стану отрицать, новости скверные, однако нисколько не неожиданные. Уж для меня-то точно, и для всех вас, надеюсь, тоже. Стражники заперты в Аламбрере – там, где им полагается держать взаперти других.
Сделав паузу, майтера Мята слегка улыбнулась в надежде, что и сподвижники оценят иронию положения.
– Ну а о том, что в таком случае Аюнтамьенто пошлет своим людям помощь, по силам догадаться любому. Потому я и ожидала этого, только надеялась, что подкрепления к ним направят не так быстро. Однако они идут, и у нас, на мой взгляд, есть три выхода.
С этими словами она подняла кверху три пальца.
– Во-первых, можно продолжить штурм Аламбреры в надежде взять ее до прибытия подкреплений.
Первый палец вниз…
– Во-вторых, можно отступить.
Второй палец…
– В-третьих, можно оставить Аламбреру как есть и атаковать подкрепления, пока они не успели войти внутрь.
Последний палец.
– Зорилла, что предложил бы ты?
– Если отступим, значит, бросим дело, порученное богиней.
Чернобородый великан фыркнул со смеху.
– Богиня велела нам захватить Аламбреру и сровнять с землей, – напомнила Зорилле майтера Мята. – Мы с вами пробуем, но не справляемся. На самом-то деле решить нужно вот что. Продолжать ли попытки, пока нам не помешают? Или прерваться, передохнуть, набраться сил, зная, что и они станут сильнее? Или лучше позаботиться, чтоб нам не помешали? Лиметта, как думаешь ты?
Лиметта – рослая, худощавая, рыжеволосая («Хотя волосы, скорее всего, крашеные», – решила майтера Мята) – задумчиво сдвинула брови.
– По-моему, не надо бы нам думать только о том, что сказала богиня. Кабы ей просто захотелось снести Аламбреру, так с этим она управилась бы сама. Ей хочется, чтоб это сделали мы.
– Совершенно с тобой согласна, – кивнув, подтвердила майтера Мята.
– А раз мы с вами смертные, – сглотнув, продолжала Лиметта, – значит, и делать нам это придется как смертным. Вот только за мной идет куда меньше людей, чем за вами, и то большей частью бабы.
– Ну в этом-то нет ничего страшного, – заверила ее майтера Мята. – Я тоже женщина, да и сама богиня – разве она не женского пола, подобно нам с тобой? Как всем известно, она – жена Паса и мать семи детей. Да, у тебя нет толп сторонников, однако не в этом суть. Я с радостью выслушаю любую, пусть даже за ней не стоит ни одного человека – лишь бы у нее имелся хороший, осуществимый план.
– Я что хотела сказать…
Порыв ветра обдал их военный совет пылью пополам с дымом. Лиметта, закашлявшись, замахала перед носом удлиненной плоской ладонью.
– Большей части моих биться особо нечем. Кроме кухонных ножей – этого-то добра хватает. У восьми… да, вроде бы у восьми есть иглострелы, а одна – она держит конюшню – вилы с собой прихватила.
Майтера Мята взяла сие на заметку.
– Так вот, я что хотела сказать: все они себя чувствуют брошенными. Духом упали, понимаешь?
Майтера Мята подтвердила, что понимает ее прекрасно.
– Стало быть, если разойтись по домам, по-моему, некоторые там и останутся. Но если нам удастся побить этих новых лягв, идущих сюда, на подмогу, мои, глядишь, ружьями разживутся, а с ружьями у них сразу поприбавится уверенности в себе… да и в нас тоже.
– Весьма веское соображение.
– Вот он, Бизон…
Майтера Мята взяла на заметку и это. Бизоном, очевидно, зовут чернобородого великана… надо будет как можно чаще поминать в разговоре его имя, пока оно не запомнится накрепко.
– Бизон думает, они, дескать, драться не станут. Они и не станут… то есть не станут драться, как бы ему хотелось. Но если дать им пулевые ружья, будут стрелять хоть целый день напролет, если ты, майтера, прикажешь. Или если отправишь их куда-нибудь, а лягвы попробуют им помешать.
– То есть ты, Лиметта, за нападение на колонну поддержки?
Лиметта кивнула.
– Ну да, она-то за… если драться пойдет кто-то другой, – подал голос Бизон. – Ладно, я тоже за. Мы драки не боимся.
– Ты не о драке ли между собой, Бизон? – покачав головой, упрекнула его майтера Мята. – Драки такого сорта не вернут нам Хартии ни за что, и богиня, я уверена, не имела в виду ничего подобного. Однако ты за нападение на колонну поддержки? Прекрасно! Я тоже. Не знаю, чего хочется Зорилле, и сомневаюсь, что это известно ему самому, но это неважно: мы в явном большинстве. Где ты предложишь атаковать их, Бизон?
Бизон молча запустил пальцы в пышную бороду.
– Да, часть дезертиров от нас отколется, это я сознаю. Однако определенные меры к тому, чтоб не потерять многих, мы принять можем, а еще вполне можем набрать новых людей. Зорилла, что скажешь?
– Не знаю, майтера. По-моему, решать следует тебе.
– Я думаю точно так же, и решение приму сама. Но, согласись, принимать решения, не выслушав советов, если на это есть время, не слишком разумно. На мой взгляд, атаковать нужно прямо здесь, как только они подойдут к Аламбрере.
Бизон горячо закивал.
– Прежде всего, времени на приготовления у нас не много, а успеть нужно как можно больше.
– Наши по ним с крыш камнями швыряют, – заметил Бизон. – Гонец и об этом докладывал, помнишь? Дадим им шанс – глядишь, пару-другую лягв за нас и прикончат.
– Во-вторых, может быть, часть их молодежи перейдет к нам. Наша задача – предоставить им как можно больше возможностей для раздумий. Ведь тот, кто переходит со стороны на сторону, – вдохновленная воспоминаниями об играх в палестре, пояснила майтера Мята, – идет в счет дважды: у нас одним больше, у них одним меньше. Кроме того, когда они доберутся сюда, стражникам, защищающим Аламбреру, придется открыть те огромные двери, чтобы впустить их.
Судя по выражениям лиц, об этом никто из соратников не подумал.
– Нет, я не утверждаю, что нам самим удастся ворваться внутрь следом за ними, на их плечах, но как знать? – подытожила майтера Мята. – Далее: как нанесем удар?
– Сзади и спереди, всеми силами, какие сумеем собрать, – пророкотал Бизон.
– Врасплох их захватить нужно, майтера, – добавила Лиметта.
– И это еще один довод в пользу удара здесь. Подойдя к Аламбрере, они решат, что достигли цели. Возможно, немного ослабят бдительность. Тогда для нас и настанет час действовать.
– Как только двери откроют, – уточнил Бизон, от души вмазав кулаком по раскрытой ладони.
– Да, согласна. Что у тебя, Зорилла?
– Не стоило бы, наверное, мне этого говорить: вы ведь известно что подумаете, но по нам же стреляли со стен и из верхних окон. Почти все, кого мы потеряли, как раз потому и погибли.
На этом Зорилла умолк, ожидая возражений, но возражений не последовало.
– Напротив, через улицу, дома той же высоты, что и их стена, а чуть дальше в сторону есть дом даже выше. Вот я и думаю, майтера: надо бы людей там расставить. Пусть стреляют по стражникам на стене. Еще часть моих, у кого иглострелов с ружьями нет, тоже можно послать на крыши, швыряться камнями, как гонец говорил. Обломок крылокамня, да с такой высоты, надо думать, шмякнет не хуже пули, а лягвы-то наверняка в латах.
– Ты прав, – вновь кивнув, согласилась майтера Мята. – Эту сторону дела вверим тебе. Назначаю тебя старшим: займись, организуй. Отправь людей – не только своих, а всех, кого сможешь, особенно мальчишек с девчонками, кто постарше – пусть прямо сейчас начинают таскать наверх камни и кирпичи. После пожаров их вокруг полно. Лиметта, твои женщины – не бойцы, кроме тех, кто раздобудет иглострел либо пулевое ружье. Но нам нужны люди, чтоб выносить с поля боя раненых и ухаживать за ними. Если им попытаются помешать, пусть отбиваются ножами – у кого что есть, а ту, с вилами, приведи сюда. Хочу с ней побеседовать.
Оглядевшись, майтера Мята отыскала кусок штукатурки.
– А ты, Бизон, смотри сюда.
Подняв находку, она начертила на закопченной стене за спиной пару далеко отстоящих одна от другой линий.
– Вот это Решетчатая. А здесь…
С быстротой, порожденной многолетним опытом, она дополнила чертеж контурами Аламбреры и зданий напротив.
Кедровых поленьев оставалось еще предостаточно, и пламя на алтаре не успело угаснуть. Водрузив на алтарь новую порцию дров, Шелк подождал, пока ветер не раздует огонь, осыпая Солнечную тучами искр.
Кетцаль, взявший на себя заботу о теле Мускуса, благопристойно уложил труп рядом с гробом майтеры Розы. Майтера Мрамор, ушедшая в киновию за простыней, пока что не возвращалась.
– Человека негоднее, злее его я еще не встречал.
Говорить вслух Шелк вовсе не собирался, однако слова эти сорвались с языка сами собой.
– Не встречал, но мне, несмотря ни на что, жаль его, и всех нас тоже жаль, поскольку он нас оставил…
– Что делает тебе честь, патера кальд, – пробормотал Кетцаль, начисто вытирая лезвие отысканного в пыли жертвенного ножа, принадлежавшего мантейону.
Надо же… когда он, Шелк, успел его обронить? Обычно о ноже заботилась майтера Роза – мыла, оттачивала лезвие после каждого жертвоприношения, неважно, сколь незначительного, однако майтера Роза ушла из жизни, мертва, как и Мускус…
Ну да, конечно же: наклонившись, чтоб высосать из ранки яд, после того как вырезал на лодыжке Ворсинки символы сложения!
В фэалицу, при первой встрече, Кровь обмолвился, что обещал кому-то – «одной особе», предположительно, женщине – вознести за нее в этом мантейоне пару молитв. Сейчас Шелку вдруг сделалось ясно (хотя что послужило причиной прозрения, он не смог бы ответить даже под страхом смерти): а ведь этой «особой» был Мускус… Может, дух Мускуса, задержавшийся поблизости от его трупа, и подсказал, шепнул пару слов на ухо так тихо, что не расслышишь? Чертя в воздухе знак сложения, Шелк подумал, что ему следовало бы прибавить к сему благодарственную молитву Фельксиопе, богине колдовства и духов, но сделать это сил в себе не нашел. Мускус купил мантейон по поручению Крови, на деньги Крови, однако, еще не до конца погубленный всеми свершенными злодеяниями, должно быть, чувствовал за собой грех, понимал, что подобным приобретением оскорбляет богов. Понимал и посему попросил Кровь помолиться за него, а может, за них обоих, в купленном мантейоне, и Кровь пообещал выполнить его просьбу.
Пообещал… вот только сдержал ли слово?
– Не поможешь ли мне с ногами, патера кальд? – окликнул Шелка Кетцаль, подойдя к изголовью гроба майтеры Розы.
– Да, разумеется, Твое Высокомудрие. Отнесем его внутрь…
– Нет, патера кальд. Мы возложим его на священный огонь. Если погребения не осуществить, кремация вполне позволительна. Будь добр…
Поднимая изножье гроба, Шелк обнаружил, что гроб куда легче, чем он полагал.
– Твое Высокомудрие, разве нам не надлежит обратиться к богам с молитвой об усопшей?
– Я уже сделал это, патера кальд. Ты просто слишком глубоко о чем-то задумался. Давай: как можно выше, и сразу же на огонь. Только, будь добр, не бросай. Раз, два… три!
Опустив гроб на алтарь, Шелк поспешил отступить от взвившихся кверху языков пламени.
– Возможно, нам следовало бы подождать майтеру, Твое Высокомудрие?
Кетцаль вновь отрицательно покачал головой.
– Так лучше, патера кальд. И в огонь глядеть лучше воздержись. Кстати, знаешь ли ты, зачем гробам придают такую своеобразную форму? Смотри на меня, патера кальд.
– Как объясняли нам, для того, чтобы оставлять припуск под плечи, Твое Высокомудрие.
– Да-да, – кивнул Кетцаль, – именно так сие всем и объясняют. Однако очень ли нужен вот этой вашей сибилле припуск под плечи? Смотри на меня, тебе сказано!
Тонкие крашеные доски уже сделались черными без обмана, обуглились в лижущем гроб пламени, запылали, порождая новые, новые языки огня.
Как странно… неужели этот согбенный, плешивый старик – действительно сам Пролокутор?
– Нет, – признал Шелк и снова отвел взгляд от алтаря. – Нет, Твое Высокомудрие. Как и большинству женщин, и даже многим мужчинам.
Ноздри защекотала вонь сгорающей плоти.
– Делается так затем, чтоб мы, живые, не перепутали, с какой стороны голова, когда гроб накрыт крышкой. Гробы, видишь ли, порой ставят стоймя… патера!
Сам не заметив, как вновь устремил взгляд в огонь, Шелк отвернулся от алтаря, прикрыл ладонью глаза.
– Я бы избавил тебя от этого вовсе, будь у меня возможность, – вздохнул Кетцаль.
– От чего именно, Твое Высокомудрие? – осведомилась майтера Мрамор, вернувшаяся с простыней.
– Его Высокомудрию не хочется, чтобы я видел лицо майтеры Розы, сгорающее в огне, – пояснил Шелк и протер глаза, надеясь, что майтера Мрамор подумает, будто это уже не впервые, будто слезятся они лишь от дыма.
Майтера Мрамор подала ему край простыни.
– Прошу прощения, что так долго, патера… случайно увидела собственное отражение, а после искала зеркальце майтеры Мяты. У меня царапина на щеке.
Шелк стиснул уголки простыни в мокрых от слез пальцах. Ветер рванул ткань из рук, но он держал простыню крепко.
– Так и есть, майтера. Когда же ты оцарапалась?
– Понятия не имею!
Тело Мускуса Кетцаль, к немалому удивлению Шелка, поднял без напряжения: очевидно, сил в этом почтенном старце оставалось куда больше, чем могло показаться со стороны.
– Простыню расправьте и опустите наземь, – велел он. – Уложим его поверх и укутаем.
Не прошло и минуты, как водруженного на алтарь Мускуса тоже охватило пламя.
– Долг велит нам поддерживать огонь, пока оба не догорят. Смотреть на них не обязательно, а посему предлагаю от сего воздержаться, – объявил Кетцаль, загораживая алтарь от Шелка. – Об упокоении их духов помолимся в частном порядке.
Шелк смежил веки, склонил голову и мысленно обратился к Иносущему, хотя отнюдь не питал уверенности в том, что самый таинственный из богов слышит его, неравнодушен к его словам, да и вообще существует.
– Однако я твердо знаю вот что, – говорил он, шевеля губами, но вслух не произнося ни звука. – Для меня ты – единственный бог, и, пусть на деле это не так, мне куда лучше отныне почитать только тебя, чем поклоняться Эхидне или даже Киприде, чьи лики я видел воочию. Посему молю тебя: смилуйся над сими людьми, над нашими усопшими. Вспомни, что я, тот, кому ты однажды оказал величайшую честь, должен был полюбить их обоих, но не смог, и посему не сумел, не успел привести их к тебе, прежде чем обоих призвал Иеракс. По сей причине вину во всех прегрешениях, совершенных ими за время знакомства со мною, по справедливости следует возложить на меня. Принимаю ее и молю тебя простить их, горящих в огне, а также меня – меня, чей огонь еще не разожжен. Не гневайся на нас, о Таинственный Иносущий, пусть даже мы никогда не почитали тебя в должной мере. Тебе, Иносущий, принадлежат все изгнанники, все отверженные, все презираемые. Неужто сими мужчиной и женщиной, оставленными мной в небрежении, пренебрежешь и ты? Вспомни убожество нашей жизни и их смерти. Неужто нам вовек не сыскать покоя? Оглянувшись назад, дабы уразуметь, чем мог навлечь на себя твое недовольство, я осознал, что всеми силами избегал майтеры Розы, хотя она могла заменить мне бабушку, которой я не видел ни разу в жизни, а Мускуса ненавидел и в то же время боялся, хотя он не причинил мне ни малейшего зла. Теперь-то я понимаю, вижу: оба они принадлежат тебе, Иносущий, и ради тебя мне надлежало полюбить их обоих. Зарекаюсь впредь поддаваться гордыне, а память их буду чтить до конца своих дней. Клянусь в сем, о Иносущий, а тебе приношу в дар собственную жизнь, только даруй прощение сим мужчине и женщине, предаваемым ныне огню!
Открыв глаза, он обнаружил, что Кетцаль уже завершил молитву, если молился вообще. Вскоре подняла склоненную голову и майтера Мрамор.
– Не мог бы Твое Высокомудрие, знающий о бессмертных богах более всех в нашем круговороте, просветить меня в отношении Иносущего? – осведомился Шелк. – Да, он, как я и сообщил твоему коадъютору, удостоил меня просветления, однако я был бы чрезвычайно рад узнать от тебя что-либо новое.
– В отношении Иносущего либо любого другого бога я, патера кальд, не смогу сообщить тебе ничего. Ибо всеми силами постарался забыть даже то немногое, что успел узнать о богах на протяжении долгой жизни. Эхидну ты видел сам… и станешь ли после этого спрашивать, почему?
– Не стану, Твое Высокомудрие, – подтвердил Шелк и нервно взглянул на майтеру Мрамор.
– А я не сподобилась, Твое Высокомудрие, – призналась она, – но видела Священную Радугу, слышала голос богини, и как же мне сделалось радостно! Просто чудо, как радостно. Помню, она призвала всех нас блюсти чистоту, заверила в покровительстве Сциллы… а более ничего. Не мог бы ты рассказать, о чем она говорила еще?
– Велела твоей сестре свергнуть Аюнтамьенто, и этого для тебя, майтера, пока что довольно.
– Майтере Мяте? Да ведь она же погибнет!
Кетцаль выразительно пожал плечами.
– Полагаю, майтера, в этом нет ни малейших сомнений. До того, как в минувшую сциллицу сюда явилась Киприда, Окна нашего города оставались пусты на протяжении десятилетий. Приписать сию заслугу себе я, увы, не могу, не моих это рук дело… однако я сделал все, что в моей власти, дабы предотвратить теофании. Не так уж много, но что сумел, сделал. К примеру, личным эдиктом запретил человеческие жертвоприношения, а после добился подкрепления эдикта светским законом и, признаться, до сих пор этим горд.
На секунду умолкнув, он повернулся к Шелку.
– А ты, патера кальд, интересовался, протестовал ли я, когда Аюнтамьенто пренебрег устройством выборов нового кальда? Верный вопрос, ох, верный… куда верней, чем ты думаешь! Если бы после смерти старого кальда избрали нового, к нам и Эхидна сегодня с визитом не заявилась бы…
– Если Твоему Высокомудрию…
– Нет-нет, я охотно расскажу обо всем. Кальду необходимо знать многое, и это – одна из самых необходимых вещей. Я к тому, что положение оказалось куда сложнее, чем может показаться со стороны. Что тебе известно о Хартии?
– Почти ничего, Твое Высокомудрие. Изучал ее в детстве, еще мальчишкой… вернее сказать, наставник читал нам Хартию в классе и отвечал на вопросы. Мне, кажется, было тогда лет десять.
– Сейчас нам ее преподавать не положено, – заметила майтера Мрамор. – Хартию исключили из всех учебных программ многие годы назад.
– По моему приказанию, – пояснил Пролокутор, – с тех пор, как даже упоминания о ней сделались не на шутку опасны. Однако у нас, во Дворце, несколько экземпляров имеется, и я перечитывал ее много раз. Видишь ли, патера кальд, там вовсе не сказано, что выборы нового кальда надлежит устраивать сразу же после смерти прежнего, как, похоже, считаешь ты. В действительности там говорится, что кальд занимает сей пост пожизненно и вправе назначить себе преемника, а если умрет, не назначив оного, преемника следует выбрать. Понимаешь, в чем тут загвоздка?
Изрядно обеспокоенный, Шелк покосился вправо, влево, оглядел улицу, опасаясь, как бы их разговор не подслушали, но не обнаружил поблизости никого.
– Боюсь, нет, Твое Высокомудрие, не понимаю. По-моему, все вполне однозначно.
– Тогда обрати внимание: сказанное не обязывает кальда объявлять о сделанном выборе во всеуслышанье. При желании кальд волен сохранить имя преемника в тайне. Причины столь очевидны, что вдаваться в дальнейшие объяснения я попросту не решаюсь.
– Да, понимаю, – согласно кивнув, подтвердил Шелк. – Понимаю и вижу, в какое неудобное положение поставит их обоих огласка.
– В крайне опасное положение, патера кальд. Сторонники преемника могут организовать покушение на кальда, а у тех, кто надеется стать кальдом сам, возникнет соблазн расправиться с преемником. Волю последнего кальда я помню дословно. Гласит она: «сменит меня мой сын, пусть сын он мне и не родной». Что скажешь по сему поводу?
Шелк почесал щеку.
– Имени сына не названо?
– Нет. Я процитировал клаузулу целиком. При этом кальд ни разу не был женат, о чем мне следовало упомянуть ранее. И сыновей, насколько кто-либо мог судить, не имел.
– А я, Твое Высокомудрие, об этом даже не слышала, – отважилась вставить слово майтера Мрамор. – Неужели его сын никому ни о чем не сообщил?
– Насколько мне известно, нет. А может быть, сообщил и был втайне убит Лемуром либо еще кем-то из советников, – ответил Кетцаль и, выбрав кедровую лучинку подлиннее, разворошил угасающие угли. – Но это вряд ли: о подобной проделке я бы узнал… уж за двадцать-то лет – несомненно, а скорее, гораздо раньше. Предавать огласке волю кальда, сам понимаешь, не стали, в противном случае от толп претендентов отбою бы не было. Аюнтамьенто искал преемника втайне, и я, говоря откровенно, сомневаюсь, что мальчик, будучи найден, остался бы в живых.
Шелк неохотно кивнул.
– Будь он родным сыном, им помогли бы медицинские анализы, а в сложившемся положении оставалось одно – допрашивать родственников и друзей покойного кальда, копаться в памяти смотрителей всех стекол, какие удалось отыскать, перелопачивать архивы, читать и перечитывать старые документы… и все зря. Казалось бы, надо устраивать выборы, на чем я настаивал чуть ли не каждый день, опасаясь, как бы, если не предпринять что-нибудь, к нам не явилась Сцилла. Увы, выборы оказались бы незаконными, и с этим я при всем желании спорить не мог. Преемника кальд назначил! Дело за малым: найти его.
– Тогда я не вправе занять этот пост, как мне его ни навязывают.
– Отнюдь. Во-первых, произошло все это целое поколение тому назад. Вполне вероятно, приемный сын прежнего кальда мертв, а может, его не существовало вовсе. Во-вторых, Хартия писана богами. Что она есть? Документ, описывающий их пожелания касательно нашей системы правления, не более. Текущим же положением дел боги явно недовольны, а кроме тебя, кандидатов у нас, как верно заметила майтера, нет.
С этими словами Кетцаль отдал майтере Мрамор жертвенный нож.
– Думаю, мы можем идти. Ты же, майтера, должна остаться здесь. Следи за огнем, пока не угаснет, а после отнеси пепел с золой в мантейон и распорядись ими обычным образом. Возможно, в пепле отыщутся кости либо зубы. Не трогай их и обойдись с ними в точности – в точности! – так же, как с пеплом.
Майтера Мрамор склонила голову.
– Очисти алтарь, как всегда. Сумеешь найти помощников, перенеси его в мантейон. Священное Окно – тоже.
Майтера Мрамор склонила голову вновь.
– Патера отдал мне те же указания, Твое Высокомудрие.
– Прекрасно, майтера. Женщина ты, как я уже говорил, достойная и весьма здравомыслящая. Рад был отметить, что, удалившись в киновию, ты не забыла надеть куколь. Даю тебе позволение войти в обитель авгура. Сейчас там отдыхает та старуха. Думаю, к твоему приходу она оправится настолько, что сможет дойти до дома. На втором этаже, в одной из кроватей, лежит мальчишка. Его можешь оставить в обители либо перенести в киновию, если там за ним удобней ухаживать. Пригляди, чтоб не перенапрягался. Как можно больше пои. Если получится, накорми. Можешь сварить ему часть этого мяса. Патера, – продолжил Кетцаль, повернувшись к Шелку, – я хотел бы взглянуть на него еще раз, пока майтера занята огнем. Еще мне нужно позаимствовать у вас запасные ризы – очевидно, ризы твоего аколуфа, я видел их наверху. Тебе они коротковаты, а мне вполне подойдут, а при встрече с восставшими… возможно, их следует наречь слугами Царицы Круговорота, или еще как-нибудь в том же роде… да, хорошо бы, если б при встрече они сразу поняли, кто таков ты и кто таков я.
– Уверен, патера Росомаха с радостью поделится всем, что только может потребоваться Твоему Высокомудрию, – ответил Шелк.
Кетцаль заковылял прочь.
– Ты собираешься на помощь майтере Мяте, патера? – спросила майтера Мрамор. – Тогда в ужасной опасности окажетесь вы оба. Что ж, буду молиться за вас…
– А я куда сильней беспокоюсь о тебе, чем о себе самом, – возразил Шелк, – и даже сильнее, чем о ней – ведь ей, что бы ни говорил Его Высокомудрие, покровительствует Эхидна.
Майтера Мрамор запрокинула голову, изображая легкую дразнящую улыбку.
– На мой счет не тревожься. Майтера Мрамор прекрасно обо мне заботится, – сказала она и неожиданно коснулась щеки Шелка теплыми металлическими губами. – Увидишь моего мальчика, Кровушку, передай: пусть и он за меня не волнуется. Со мной все будет в порядке.
– Непременно, майтера, – пообещал Шелк, поспешив отступить назад. – Прощай, майтера Роза. И насчет тех помидоров… мне стыдно, вправду стыдно за все. Надеюсь, ты меня простила.
– Майтера Роза вчера ушла из жизни, патера. Разве я не говорила?
– Да, – пробормотал Шелк. – Да-да, разумеется.
Чистик лежал на полу коридора. Устал он, следовало признать, жутко – устал, ослаб, да еще голова кружится… Когда он в последний раз спал? В мольпицу, на дневной стороне, после того, как оставил Дойки с патерой, перед тем, как отправиться к озеру, да и в лодке, перед самым штормом, тоже соснул чуток. Дойки… они с мясником тоже жуть как устали, еще сильнее, чем он, хотя им-то небось по башке не досталось… зато они помогали во время шторма… а Елец мертв… один Зубр бездельничал и наверняка прикончит его, дай только возможность…
Представив себе Зубра, стоящего над ним с палицей вроде той, валявшейся на полу в коридоре, Чистик вскинулся, сел, заозирался по сторонам.
Нет, Зубр о чем-то негромко трепался с солдатом.
– Я начеку, – успокоил его солдат. – Спи, боец, спи.
Конечно, ни один солдат такому, как он, быть другом не мог. Конечно, он скорее доверился бы Зубру, хотя не верил Зубру ни в чем… однако Чистик снова улегся на пол.
А что за день нынче? Фельксица? Нет, видимо, все же фэалица. Мрачная Фэа, богиня пищи и исцеления… мрачная, потому как, чтобы поесть, надо убить кого-нибудь себе на прокорм, и прикидываться – знать, дескать, ничего такого не знаю – без толку. Вон как тот же Гелада прикончил Ельца: шнурок на горло, плечо раскромсал… Потому-то и надо порой, хоть изредка, захаживать в мантейон. На жертвоприношении тебе все покажут как есть, покажут, как умирает серый баран, а его кровь выплескивают в огонь, а бедняки благодарят Фэа, или кому там из богов с богинями он поднесен в дар, за «сию добрую трапезу»… Мрачная, потому как лечиться больнее, чем помирать: доктор-то режет тебя, чтоб поправился, или кости вправляет – тоже приятного мало. Елец говорил: тебе, дескать, черепушку проломило, то есть кость в голове дала трещину, и, видать, не соврал… голова порой кружится жутко, а в глазах то и дело все расплывается так, что под носом ничего не разглядишь. Ох, Фэа, Фэа… белым бараном тебе поклонюсь, только бы пережить это все!
Да, а барану-то черным быть полагалось… он же обещал Тартару черного, но за единственного черного барана на весь рынок запрашивали больше, чем в кармане нашлось, так что пришлось купить серого. Было-то это еще до последнего раза, до того, как Киприда пообещала, что все будет – леденчик в сахаре, до того, как он Дойки одарил перстеньком, а патеру анклетом… Наверное, с него-то, с барана не той масти, вся невезуха и началась… хотя черные – они ж все равно крашеные.
На дерево, а с дерева на крышу, а после внутрь сквозь чердачное окошко, но голова кружится, жуть как кружится, а дерево-то растет – вон, уже достает верхушкой до самой тени, щекочет эту, лохмать ее, тень, засохшими листьями, а листья шуршат, шуршат, а крыша еще того выше, а Зубр с перекрестка свистит, свистит, предупреждает, что лягвы рядом, почти под самым, лохмать его, деревом…
Встав на ветку потолще, Чистик двинулся к крыше, но замер, глядя, как крыша уплывает прочь заодно со всеми черными островерхими крышами Лимны, будто старая лодка старого рыбака, отходящая от причала с Громорычащей Сциллой у руля – со Сциллой, угнездившейся в голове Доек, не занимая места внутри, однако ж дергая Дойки за ниточки, натягивая поводья, вонзая в бока острые шпоры, нещадно, точно бойцовый петух, терзая, подгоняя Дойки, стоит той, взнузданной Сциллой-Шпороносицей, только замедлить рысь. Шажок, еще шажок… а крыша-то небывало, невиданно далеко, выше верхушки всего этого, лохмать его, дерева, а подошва скользит на гладкой серебристой коре, смоченной кровью Гелады, и он, Чистик, падает в бездну…
Вздрогнув, Чистик вновь вскинулся, открыл глаза. Рядом – поблизости, но не вплотную – лежало на полу что-то теплое. Дойки? Перевернувшись с боку на бок, Чистик просунул ноги под ее пышные, мягкие бедра, прижался грудью к спине, обнял ее, чтоб согреть, а заодно накрыть горстью грудь.
– Люблю я тебя, Дойки, Киприда свидетельница, люблю. Отлохматил бы прямо сейчас, да, видишь, совсем мне худо… но ты не думай, мне других баб и даром не надо.
Синель не ответила ни слова, однако дыхание ее слегка изменилось, и Чистик понял: слышит, все слышит, а спящей попросту притворяется… ну и козырно: хочет прежде помозговать – пускай, что тут плохого? Пустоголовая свиристелка ему и незачем: такая ведь обязательно рано или поздно подставит, причем не нарочно, по недомыслию.
Сам-то он уже все обмозговал, обмозговал все, что требуется, пока переворачивался с боку на бок, и потому спокойно, вполне довольный, уснул с нею рядышком.
– Шокирован, патера кальд? Знаю, шокирован, и еще как. По лицу вижу. Боюсь, глаза у меня уже не те, что прежде: выражения лиц я, признаться, разбираю плоховато, но сейчас у тебя вид – красноречивее некуда.
– В известной мере да, твое Высокомудрие.
Оба авгура – молодой, рослый и престарелый, сгорбленный – шли бок о бок вдоль Солнечной. На каждую пару неуверенных, нетвердых шагов Кетцаля приходился один неторопливый, не слишком широкий шаг Шелка.
– Ты ведь, патера кальд, молился о том, чтобы в твоем Окне показался один из богов, каждый день, с тех самых пор, как покинул схолу, с тех самых пор, как прибыл в этот квартал, не так ли? Уверен, так оно и есть. Все вы об этом молитесь… ну если не все поголовно, то почти все. Кого увидеть надеялся, а? Паса или Сциллу?
– Главным образом Сциллу, Твое Высокомудрие. Говоря откровенно, о меньших богах я в то время вспоминал разве что изредка. То есть о богах, не входящих в круг Девятерых – ведь в действительности ни одного бога мелким, незначительным не назовешь. Самым вероятным мне представлялось явление Сциллы… во‐первых, разжиться жертвенными животными нам удавалось только по сциллицам, а во‐вторых, она как-никак покровительница нашего города.
Кетцаль, сощурившись, взглянул Шелку в лицо. Странно, однако беззубая улыбка Пролокутора отчего-то настораживала, внушала тревогу.
– И тебе, разумеется, хотелось, чтоб она подсказала, что делать. А заодно наполнила ваш денежный ящик. Тогда ты смог бы и подлатать старые, обветшавшие постройки, и накупить учебников для палестры, и устраивать пышные, роскошные жертвоприношения хоть каждый день?
Шелк неохотно кивнул.
– Понимаю! Ох, как я тебя понимаю! Все это вполне естественно, патера кальд. Естественно и даже достойно всяческой похвалы. Но как же быть со мной? Как быть со мной, не желавшим богоявлений вообще? Сие отнюдь не похвально, что тебя и волнует.
Шелк отрицательно покачал головой.
– Осуждать поступки либо слова Твоего Высокомудрия мне не по чину.
– Однако ж сие тебе не помешает…
Сделав паузу, Кетцаль вприщур взглянул вдаль, прислушался.
– Не помешает, патера кальд, как ты ни сдерживайся. Потому я и должен тебе все объяснить. После нам предстоит разговор о предмете, который ты, по собственному суждению, изучил от и до еще в младенчестве. А именно о Замысле Паса. Ну а затем ступай себе к этой майтере, как бишь ее?..
– Мята, Твое Высокомудрие.
– Да-да. А после ступай помогать ей в свержении Аюнтамьенто по наказу Эхидны, а я отправлюсь искать для вас подкрепления и оружие поприличнее. Начнем с того, что…
– Твое Высокомудрие!.. – Не в силах более сдерживаться, Шелк нервно запустил пальцы в копну соломенно-желтых волос. – Известно ли Твоему Высокомудрию, что Всевеликий Пас мертв? Знал ли ты, что он мертв, прежде, до того, как нам объявила о его смерти Эхидна?
– Разумеется, знал. Хорошо, патера кальд, давай с этого и начнем, раз уж сие обстоятельство тебя так волнует. Скажи, как поступил бы на моем месте ты? Объявил бы о смерти Отца Богов с амбиона, на весь Великий Мантейон? Предал бы кончину Паса широкой огласке? Устроил бы траурные церемонии и так далее?
– Да, – твердо ответил Шелк. – Да, я бы так и сделал.
– Понятно. А что же, по-твоему, его погубило, патера кальд? Ты – юноша образованный, умный; сколь мне известно, прилежно учился в схоле. Наставники в донесениях отзывались о тебе самым благоприятным образом. Ответь, что может погубить Отца Богов?
Откуда-то издали, приглушенные порядочным расстоянием, донеслись хлопки пулевых ружей. За выстрелами последовал долгий раскатистый грохот вроде удара грома.
– Здание рухнуло, – пояснил Шелку Кетцаль. – Об этом сейчас не тревожься. Отвечай на вопрос.
– Представить себе не могу, Твое Высокомудрие. Боги ведь не подвластны ни смерти, ни даже старости. Главным образом бессмертие и делает их богами.
– Ну а, например, лихорадка? – подсказал Кетцаль. – Мы, смертные, умираем от лихорадки каждый день. Что, если он подхватил лихорадку?
– Боги, Твое Высокомудрие, есть существа духовные, бестелесные, а значит, не подвержены хворям.
– Так, может, его лошадь лягнула в лоб? Как по-твоему? Чем не причина?
Шелк не ответил ни слова.
– Шучу, патера кальд, конечно, шучу… но отнюдь не ради пустой болтовни. Вопрос мой предельно серьезен. Эхидна сказала тебе, что Пас мертв, и ты ей поневоле поверил. А я узнал об этом тридцать лет тому назад, вскоре после его смерти. Отчего он умер? Как мог умереть?
Шелк снова запустил пальцы в копну взъерошенных соломенно-желтых волос.
– Когда я стал Пролокутором, патера кальд, была у нас во Дворце ваза, созданная гончарами Круговорота Короткого Солнца. Великолепная вещь. Поговаривали, будто ей пять сотен лет. Древность невероятная, непостижимая… согласен?
– Я бы добавил «бесценная», Твое Высокомудрие.
– Но вот Лемуру возжелалось пугнуть меня, продемонстрировав, насколько он бессердечен. Я это уже знал, но он-то не знал о моей осведомленности, и посчитал, что, получив наглядный урок, я ни в чем не осмелюсь ему перечить. Снял он эту вазу с постамента и разбил вдребезги. Швырнул об пол, прямо у моих ног.
Шелк в изумлении вытаращил глаза.
– Ты… ты не шутишь, Твое Высокомудрие? Неужто он действительно так и сделал?
– Да, именно. Теперь гляди: казалось бы, эта ваза бессмертна. Не старится. Не хворает. Однако уничтожить ее возможно. Что, в конце концов, и произошло. Точно так же и с Пасом. Не старел, не хворал, но мог быть уничтожен. И был. Был умерщвлен собственными родными, патера кальд. Так умирают многие – проживешь хоть половину от прожитого мной, сам убедишься. Вот и бог сей участи не избежал.
– Твое Высокомудрие, но почему же…
– Вирон в изоляции, патера кальд. Как и все прочие города. Что дал нам Пас? Пневмоглиссеры, тягловый скот, но не мощные машины, способные увезти тяжелый груз. Подумал, что так для нас будет лучше, и, смею заметить, оказался прав. Однако Аюнтамьенто вовсе не изолирован от сопредельных земель, как и кальд, когда он у нас имелся. Не думаешь ли ты, будто он сидел в изоляции?
– Понимаю, Твое Высокомудрие, – ответил Шелк. – Дипломаты, странствующие купцы и так далее… вплоть до речных лодок и даже шпионов.
– Совершенно верно. И я, занимающий пост Пролокутора, изолирован от соседей не более, чем он. Даже менее, но доказывать сие не стану. Скажу лишь, что у меня есть связь с высшим духовенством Урбса, Уика и других городов. Городов, где дети Паса похвалялись отцеубийством.
– То есть это – дело рук Семерых, Твое Высокомудрие? Эхидна здесь ни при чем? А Сцилла? Она в этом замешана тоже?
Кетцаль принялся перебирать найденные в кармане риз Росомахи четки.
– Эхидна стала центральной фигурой заговора. Ты ее видел сам, а значит, вряд ли в сем усомнишься. Без Сциллы, Мольпы и Иеракса тоже не обошлось: все они поминали об этом в разное время.
– Но Тартар, Фельксиопа, Фэа и Сфинга остались в стороне, Твое Высокомудрие? – охваченный иррациональной надеждой, пролепетал Шелк.
– Насчет Тартара и младших богинь я, патера кальд, не могу сказать ничего определенного. Но понимаешь ли ты, отчего я не стал извещать горожан о гибели Паса? Представляешь, какая паника поднялась бы… и поднимется, если правда всплывет на поверхность? Город немедля останется и без Капитула, и без основ морали. Вообрази себе Вирон без того и другого! Что же до публичных обрядов – как, по-твоему, убийцы Паса отреагируют на скорбь о нем?
– Мы… – У Шелка перехватило горло. – Мы ведь с тобой, Твое Высокомудрие, и Ворсинка, и майтера Мрамор… все мы – тоже его чада. Вернее сказать, он выстроил для нас круговорот. Правил нами, подобно отцу. И, кстати…
– Что, патера кальд?
– Я только что вспомнил кое о чем еще, Твое Высокомудрие. Киприда… полагаю, о теофании Киприды, удостоившей наш мантейон неслыханной чести в минувшую сциллицу, тебе известно?
– Из целой дюжины донесений. Весь город только об этом и судачит.
– Она сказала, что за нею охотятся, а я не понял, что это может значить… но теперь, кажется, понимаю.
– Да уж, воображаю, – кивнул Кетцаль. – Чудо, что им за тридцать лет не удалось загнать ее в угол: сила Киприды вряд ли дотянет и до десятой доли сил Паса… Впрочем, убить богиню, даже из меньших, знающую о твоих намерениях, не так-то просто. Совсем не то, что погубить супруга и отца, который тебе доверяет… Теперь понимаешь, патера кальд, отчего я старался предотвратить теофании? Если все еще нет, мне, пожалуй, не объяснить этого вовеки.
– Понимаю, Твое Высокомудрие. Конечно же, понимаю. Это… ужасно. Неописуемо… однако ты прав. Во всем прав.
– Осознал, стало быть? Замечательно. Значит, и объяснять, чего ради мы продолжаем приносить Пасу жертвы, не нужно. Приходится. Я постарался в меру возможности снизить его значение. Отодвинуть его образ на второй план, а за его счет выдвинуть вперед Сциллу, но ты слишком молод, чтоб это заметить. Вот старики – те, случается, ропщут.
Шелк, не находя слов, потер на ходу щеку.
– У тебя, патера кальд, наверняка возникло немало вопросов… либо еще возникнут, после того как ты переваришь все это. Спрашивай и не бойся меня прогневать. Я в твоем распоряжении, когда б ни потребовалось.
– Да, два вопроса у меня есть, – признался Шелк, – только вот первый… он, видишь ли, слишком уж явно граничит с кощунством.
– Как и многие важные, неотвратимые вопросы, – склонив голову набок, заверил его Кетцаль. – Мой, правда, не из таковых, но: слышишь ли ты лошадей?
– Лошадей, Твое Высокомудрие? Нет.
– Должно быть, мне показалось. О чем ты хочешь спросить?
Несколько секунд Шелк шагал молча, собираясь с мыслями.
– Изначальные два вопроса обернулись тремя, Твое Высокомудрие, – нарушив молчание, заговорил он. – Первый, за каковой я загодя прошу извинения, таков: разве Эхидна и Семеро не любят нас в той же мере, что и Пас? Мне отчего-то с самого детства казалось, будто Пас любит их, а они нас, и если это правда, многое ли с его смертью – сколь она ни ужасна – изменится в нашей, человеческой жизни?
– У тебя есть ручная птица, патера кальд. Сам я ее не видел, однако наслышан о ней.
– Была, Твое Высокомудрие. Ночная клушица. Боюсь, я потерял ее, хотя, возможно, она сейчас с одним из моих друзей. Как бы то ни было, надеюсь, в итоге она вернется ко мне.
– Отчего же ты, патера кальд, не посадил ее в клетку? Тогда она осталась бы при тебе.
– Для этого я слишком любил ее, Твое Высокомудрие.
Крохотная головка Кетцаля запрыгала, закачалась на длинной шее вверх-вниз.
– Вот именно. Одни любят птиц до такой степени, что отпускают их на волю. Другие любят птиц до такой степени, что держат их в клетках. Любовь Паса к нам – первого рода. Любовь Эхидны и Семерых – второго. Собираешься ли ты спрашивать, отчего они погубили Паса? Есть сей вопрос среди твоих вопросов?
– Да, Твое Высокомудрие, – кивнув, подтвердил Шелк. – Он был вторым.
– На него я ответил. Каков же третий?
– Недавно ты, Твое Высокомудрие, предупреждал, что хочешь обсудить со мной Замысел Паса. Но если Пас мертв, много ли толку в обсуждении его замысла?
Сзади донесся негромкий цокот копыт.
– Божьи замыслы не умирают одновременно с богами, патера кальд. Да, Пас, как сообщила нам Змееподобная Эхидна, мертв. Но мы-то с тобою живы, а значит, нам Замысел Паса и выполнять. Вот ты сказал: он правил нами, словно отец. Кто пожинает плоды отцовских замыслов? Сам отец или его чада?
– Постой, Твое Высокомудрие, мне только что вспомнилось!.. Еще один из богов, Иносущий…
– Патеры!
Догнавший обоих всадник, лейтенант городской стражи в пятнистых зеленых конфликт-латах, поднял забрало шлема.
– Вот ты… ты, ты, патера, который помоложе! Ты, случайно, не патера Шелк?
– Да, сын мой, – отвечал Шелк, – так и есть.
Лейтенант бросил поводья. Казалось, его рука тянется к кобуре с иглострелом неторопливо, мучительно медленно, и все-таки выдернуть из-за пояса иглострел Мускуса Шелк не успел. Сухой щелчок выстрела прозвучал на долю секунды позже, чем выпущенная лейтенантом игла ужалила Шелка в грудь.