II. «Шелк снова с нами!»
– Лучше ты, сиба, – пробормотала над ухом майтеры Мяты майтера Мрамор. – Лучше ты.
Майтера Мята невольно разинула крохотный ротик, но тут же решительно стиснула зубы. Повиновение означает послушание, о чем она напоминала себе многие тысячи раз, а послушание – это ведь куда больше, чем, скажем, накрыть стол или сходить за тарелкой печенья…
– Как пожелаешь, майтера. Высочайший Иеракс свидетель, голоса у меня нет, но, очевидно, таков уж мой долг.
Майтера Мрамор удовлетворенно вздохнула – благо шипение из динамика позади ее губ не смог бы расслышать никто, кроме нее самой. Майтера Мята, вмиг раскрасневшаяся, как маков цвет, поднялась на ноги и обвела взглядом толпу прихожан. Половину собравшихся, если не более, составляли явные воры, что поневоле внушало нешуточные опасения: останутся ли в целости хотя бы образа богов?
Под ропот толпы, заполнившей мантейон, под мерную дробь дождевых капель о кровлю (хотя к этому времени ливень немного ослаб), с необычайной остротой сознавая, что струи дождя, пронзающего стрелами божьи врата, несущего с собой запах свежести, пятнают кляксами влаги почерневшую плиту алтаря впервые с начала весны, майтера Мята двинулась к истертым ступеням, ведущим на амбион.
«О Мольпа, – молила она, – о Предивная Мольпа, ниспошли мне голос… хоть на сей раз!»
– Некоторые…
Осекшись, майтера Мята перевела дух.
– Некоторые из вас не знают меня…
Пока что подавляющее большинство не удостоило ее даже взгляда, а те немногие, кто хотя бы взглянул на нее, явно ничего не расслышали. Как стыдно стало бы за нее сейчас тому галантному капитану, демонстрировавшему ей саблю!
«О Киприда, смилуйся надо мной! О Меченосная Сфинга, великая богиня войны…»
Внезапно под ребрами словно бы что-то вспухло, в голове замелькали, закружились в бешеной пляске звуки, которых она никогда в жизни не слышала, вперемешку с картинами, никогда не открывавшимися ее взору: частая дробь копыт многочисленной кавалерии, грохот тяжелых орудий, леденящий кровь рев львиц Сфинги, серебристо-звонкое пение труб, резкий, убийственный, точно гадючий яд, треск скорострелок… и женщина с головой, обвязанной окровавленной тряпицей, сплачивающая ряды соратников: «Становись! Становись! Ровнее строй! Вперед! Вперед! За мно-о-ой!!!»
И тогда крохотная майтера Мята широким жестом выхватила из ножен меч, невидимый даже ей самой.
– Др…рузья!
Голос ее дрогнул на середине слова. Ну, девочка, ну же! Громче! Громче! Так, чтоб стропила вздрогнули!
– Друзья, некоторые из вас не знают, кто я. Я – майтера Мята, сибилла сего мантейона.
Окинув взглядом собравшихся, она увидела, что майтера Мрамор бесшумно аплодирует ей: невнятный гул нескольких сотен голосов разом смолк.
– Устав Капитула позволяет сибилле вершить жертвоприношения, если все авгуры в отлучке. К сожалению, сегодня дела в нашем мантейоне обстоят именно так. Мы понимаем: в таком случае многие из вас пожелают уйти – тем более что на улице Шляпников есть другой, уверена, горячо любимый всем богами мантейон, где сию минуту готовится принести жертву святой авгур. В сторону рынка и налево. Идти тут недалеко.
Умолкнув, вслушиваясь в перестук дождевых капель, майтера Мята замерла в ожидании, но надежды ее, увы, не оправдались. Никто из пятисот счастливчиков, успевших занять сидячие места, ни один из еще нескольких сотен, стоявших в проходах, даже не сдвинулся с места.
– Вчера вечером патера Шелк не вернулся в обитель. Как многим из вас известно, за ним приходили стражники, дабы взять его под арест…
Гневный ропот слушателей показался ей рыком невиданного исполинского зверя.
– Случилось это вчера, в то самое время как Нежная Киприда, перед коей мы в вечном долгу, удостоила нас еще одного, второго явления. Все мы уверены: произошла какая-то нелепая ошибка, однако пока патера Шелк не вернется, можем лишь полагать, что он арестован. Ну а патера Росомаха, весьма достойный авгур, присланный Его Высокомудрием Пролокутором в помощь патере Шелку, похоже, оставил обитель сегодня ранним утром – вне всяких сомнений, в надежде освободить его.
Нервно ощупывая щербатый камень древнего амбиона, майтера Мята умолкла, обвела взглядом прихожан, устроившихся на полу перед ближайшей скамьей, и лоскутную занавесь из множества лиц о множестве глаз под аркой нарфика.
– Посему обязанность свершить жертвоприношение перешла к нам с майтерой Мрамор. Жертв сегодня – не одна дюжина, в том числе даже белый, без единого темного пятнышка бык, предназначенный в дар Всевеликому Пасу. Подобные жертвы нечасто приносят даже авгуры Великого Мантейона.
Вновь сделав паузу, майтера Мята прислушалась к шуму дождя и бросила взгляд в сторону алтаря.
– Перед началом обряда я должна сообщить вам – особенно тем, кто пришел поклониться богам не впервые, но уже много лет ходит к нам еженедельно, каждую сциллицу – еще кое-какие новости. Многих из вас слова мои опечалят, однако новости сии радостны. Наша возлюбленная майтера Роза отошла к богам, в служении коим провела всю свою долгую жизнь. Из соображений, на наш взгляд, благих и веских, мы решили не выставлять на обозрение ее бренных останков, а гроб ее – вот, здесь, перед алтарем. Не сомневаюсь, бессмертным богам известно о ее достойном всяческого подражания благочестии. От кого-то я слышала, будто она была старейшей из биохимических особ в сем квартале, и это вполне могло оказаться правдой. Майтера Роза принадлежала к последнему из тех удачливых поколений, на чью долю хватило чудесных механизмов, протезов, устройство коих ныне забыто даже мудрейшими из мудрых. Благодаря сим приспособлениям ей удалось пережить детей многих из тех, кто ребенком посещал ее классы, но, увы, никакие протезы не способны поддерживать жизнь бесконечно… впрочем, майтера Роза этого и не желала. Вчера они, наконец, отказали, освободив нашу возлюбленную сестру и от страданий, неизменных спутников старости, и от тяжких трудов, служивших ей единственным утешением.
Некоторые из стоявших в проходах отворили ближайшие окна, однако ветер, ворвавшийся внутрь, не принес с собой ни дождинки.
«Похоже, гроза-то кончилась, или вот-вот кончится», – решила майтера Мята.
– Посему сегодня наше утреннее жертвоприношение – не просто дар, подносимый неподвластным смерти богам в этот час каждый день, если нам посчастливится с жертвой. Сегодня здесь состоится последнее жертвоприношение дорогой нашей майтеры Розы… то есть даром богам станет не только помянутый белый бык и прочие живые твари, дожидающиеся за дверьми, но и сама майтера. Жертвоприношения – обряды двоякого рода. Во-первых, принося жертву, мы шлем дар богам, во‐вторых же, делим с богами трапезу. Посему моя дражайшая сестра – смею надеяться, вас сие не шокирует – взяла себе часть чудесных приспособлений, поддерживавших жизнь нашей возлюбленной майтеры Розы. Будь даже мы расположены позабыть ее, о чем, уверяю вас, даже не помышляем, теперь это невозможно. Отныне эти устройства навек станут нам напоминанием о ее жизни, отданной служению богам без остатка, и я, понимая, что дух ее ныне шагает Златою Стезей, буду знать, чувствовать, что некая часть усопшей майтеры Розы продолжает жить в моей сестре.
Ну же! Сейчас или никогда!
– Мы счастливы видеть, как много вас, сошедшихся почтить ее память, тем более что она вполне сие заслужила. Однако снаружи собралось много больше прихожан – и взрослых, и совсем маленьких – которые тоже охотно оказали бы ей последние почести, но не смогли отыскать себе мест в стенах нашего мантейона. По-моему, это просто стыд – стыд перед нею и перед богами. Но для подобных оказий существует особая процедура, особый способ, и некоторым из вас он, вне всяких сомнений, известен. Суть его в том, чтобы временно вынести гроб, и алтарь, и само Священное Окно на улицу.
«Вот только тогда они лишатся драгоценных мест на скамьях…»
Майтера Мята замерла в ожидании общего возмущения, но нет, никто не издал ни звука.
– Я…
Тут она едва не продолжила: «Предлагаю», – но вовремя опомнилась. Решение – ее собственное, ей и держать за него ответ, и, если что, понести наказание.
– Именно так мы и поступим сейчас, – объявила она и подняла с алтаря толстый, переплетенный в кожу том Хресмологического Писания. – Бивень! Бивень, ты здесь?
Бивень, помахав ей рукой, поднялся, чтобы майтера Мята смогла его разглядеть.
– Бивень – один из учеников майтеры Розы. Будь добр, Бивень, подбери себе в помощь еще пятерых мальчишек и займись гробом. Алтарь и Священное Окно, следует полагать, весьма тяжелы. Чтоб вынести их наружу, потребуются добровольцы, – осененная вдохновением, продолжила майтера Мята. – Только из самых сильных. Не будут ли так любезны два, а лучше три десятка самых сильных из присутствующих выйти вперед? Мы с сибой покажем, что делать.
Толпа добровольцев, хлынувших к амбиону, на миг ошеломила ее. Спустя полминуты алтарь, подхваченный бурным потоком ладоней и плеч, заплясал, закачался в воздухе, словно ящик на волнах озера, и людская река повлекла его вдоль центрального прохода к дверям.
Со Священным Окном дело обернулось далеко не так просто, но вовсе не из-за чрезмерной тяжести: за триста лет лапы зажимов, крепивших его к полу святилища, намертво проржавели, а лупить по ним молотком не стоило. Священные кабели, потянувшиеся за Окном, когда и его потащили за дверь, то и дело плевались трескучим фиолетовым пламенем, наглядным свидетельством существования божественной силы, сокрытой мерцающей серой рябью.
Майтера Мрамор, вышедшая из мантейона вслед за майтерой Мятой, коснулась ее плеча.
– Чудесно, сестра! Одно слово, чудесно! Вынести все наружу, устроить богослужение под открытым небом!.. Как ты только додумалась?
– Сама не знаю. Просто… они, большинство прихожан, на улице, а мы внутри, и обычным порядком их к нам не вместить. А кроме того… – Майтера Мята заговорщически улыбнулась. – Кроме того, представь, сестра, сколько прольется крови! После этого мантейон пришлось бы отмывать не один день.
Жертвенных животных набралось так много, что крохотный садик майтеры Мрамор попросту не вместил бы их всех. Посему дарителям строго-настрого наказали следить за собственной живностью, пока не настанет время вести ее к алтарю, и в результате Солнечная обрела разительное сходство с той частью рынка, где размещались торговцы скотом.
«А сколько народу сошлось бы к нам, если б не дождь?»
Представив себе такую толпу, майтера Мята невольно вздрогнула.
Как бы там ни было, изрядно промокшие жертвы и жертвователи не унывали и, пользуясь случаем, сушились под солнцем, вновь озарившим Солнечную.
– Тебе нужно будет на что-нибудь встать, – предупредила майтера Мрамор, – иначе никто тебя не расслышит.
– Встану здесь, на крыльце. По-моему, в самый раз, – рассудила майтера Мята и повернулась к собравшимся. – Друзья…
Здесь, под открытым небом, собственный голос показался ей слабым, тихим, как никогда. А что, если представить себя трубачом… нет, трубой?
– Друзья мои! Не стану повторять сказанное внутри. Сегодня свершится последнее жертвоприношение майтеры Розы. Уверена, она знает, что сделали вы для нее, и радуется всем сердцем. Сейчас моя сестра с помощницами разожжет на алтаре священный огонь. Костер нам нынче потребуется немалой величины…
К ее удивлению, толпа разразилась ликующими криками.
– Костер нам потребуется немалой величины, а часть дров непременно окажется сырой, однако божьими вратами для нас сегодня станет все небо! Огонь Владыки Паса без препон снизойдет к нам от самого солнца!
Тем временем младшие из девочек вразброд, словно разноцветные муравьишки, потащили к алтарю кедровые поленца. Самые тонкие майтера Мрамор пустила на лучину.
– У патеры Шелка в обычае начинать жертвоприношения с обращения за советом к Писанию. Последуем же его примеру и мы!
Подняв над головою Писание, майтера Мята открыла увесистый том наугад.
«Что бы ты ни был такое – все это плоть, дыханье и ведущее. Пренебреги же плотью, как если б ты уже умирал; она грязь, кости, кровянистая ткань, сплетение жил, вен, протоков. Посмотри и на дыханье: что оно такое? Дуновение, да и не постоянное, а то изрыгаемое, то заглатываемое вновь. Ну, а третье – ведущее. Не позволяй ему и дальше рабствовать, и дальше дергаться в необщественных устремлениях, подобно марионетке на нитях; не сетуй на жребий свой, не томись настоящим, не стремись избегнуть грядущего».
– Патера Шелк не раз говорил нам, что в каждый из стихов Писания вложено минимум два значения.
Едва слова эти сорвались с ее языка, майтера Мята, похолодев, осознала, что в этом стихе видит только одно. Мысли в голове закружились, понеслись вскачь, на поиски второго возможного истолкования.
– Первое кажется настолько ясным, что объяснять его просто нелепо, однако долг велит мне его объяснить. Уверена, вы уже все поняли сами. Некая часть – точнее, согласно мысли писавшего сие хресмода, две части дорогой всем нам майтеры Розы погибли, но не забывайте, что обе они составляют часть низменную, коей ни мы, ни она не имели причин дорожить. Часть же возвышенная, любимая и богами, и нами, всеми, кто знал усопшую, не погибнет вовеки. Вот о чем извещает Писание всех скорбящих… особенно нас – меня и дражайшую мою сестру.
«О боги, на помощь, на помощь! О Иеракс, Киприда, Сфинга… молю, помогите!»
Касавшаяся сабли офицера, явившегося арестовать Шелка, рука до дрожи, до зуда в пальцах затосковала по ней, и некто – особа, до сего мига накрепко запертая в дальнем уголке сердца майтеры Мяты – обвела взглядом толпу прихожан.
– Я вижу средь вас человека с мечом.
На самом деле никакого человека с мечом она не разглядела, однако в толпе таковых, несомненно, имелись многие дюжины.
– С мечом, и притом превосходным. Не выйдешь ли ты вперед, сударь, не одолжишь ли мне меч? Всего на минутку.
Преисполнившись важности, громила, очевидно, первым поверивший, будто просьба обращена к нему, протолкался вперед. Оружие его оказалось охотничьим мечом, почти наверняка краденым, с гардой-«бабочкой», рукоятью оленьего рога и обоюдоострым клинком, плавно сходящимся к острию.
– Благодарю тебя.
Поднятый ею ввысь, меч ослепительно засверкал полированной сталью под жарким солнцем.
– Сегодня иераксица, весьма подходящий день для прощаний с усопшими. По-моему, мерой расположения к майтере Розе со стороны богов может служить уже одно то, что взор ее потемнел в тартлицу, а последнее жертвоприношение состоится в день Иеракса. Но что же мы с вами? Разве слова Писания не касаются и нас? Разве иераксица настала лишь для майтеры Розы? Нет. Нет. Каждый из нас понимает: то и другое – для всех. Видите этот меч?
Второе «я», до недавних пор запертое в глубинах сердца, говорило устами майтеры Мяты так вдохновенно, что майтера Мята – крохотная майтера Мята, многие годы полагавшая себя только майтерой Мятой и никем более – слушала его, будто завороженная, подобно толпе собравшихся, даже не подозревая, о чем пойдет речь в следующую секунду.
– Многие из вас носят на поясе такие же, или подобные, не говоря о ножах, об иглострелах, о небольших, но смертоносных свинцовых дубинках, спрятанных от посторонних глаз в рукаве, и… и лишь одному Иераксу известно, о чем еще. Но готовы ли вы заплатить за свободу сполна?
С этими словами она взмахнула охотничьим мечом над головой. Один из даров бессмертным богам, жеребец белой масти, испуганный блеском клинка, а может, некими нотками в ее голосе, вскинулся на дыбы, замолотил передними копытами в воздухе, оторвав от земли дарителя, захваченного врасплох.
– Готовы ли? Ибо цена ее – смерть! Смерть, и не три-четыре десятка лет спустя, но сегодня! Сейчас же! Немедля! Все эти вещицы без слов говорят: «Я не боюсь тебя, не отступлю! Я не раб и не бык, покорно идущий на бойню! Обидишь меня, оскорбишь богов – умрешь на месте, ибо я не боюсь ни гибели, ни тебя!»
Казалось, от рева толпы содрогнулась вся улица из конца в конец.
– Вот что было сказано Писанием в сем мантейоне нам с вами, друзья! Вот каково оно, второе значение! – подытожила майтера Мята, возвращая меч владельцу. – Благодарю тебя, сударь. Прекрасный клинок! Великолепный!
Хозяин меча склонил голову.
– Он твой в любой момент, майтера, скажи только слово, и крепкая рука для него тоже!
Майтера Мрамор у алтаря величественно подняла кверху неглубокую миску полированной бронзы, поймав в нее луч солнца, сияющего с небес. Над кедровыми поленцами струйкой взвился дымок, и дрова на глазах майтеры Мяты вспыхнули крохотным, бледным, почти невидимым пламенем.
Подобрав длинные юбки, майтера Мята рысцой сбежала с крыльца, повернулась к Священному Окну, широко распростерла в стороны руки.
– Примите же, о бессмертные боги, сию святую сибиллу! Пусть сердца наши рвутся от горя, мы – ее сестры, ее друзья – не ропщем. Не ропщем, но молим: поведайте нам о грядущем. О будущем – ее будущем, а также нашем. Поведайте, что же нам делать? Любое, пусть самое легковесное, ваше слово для нас драгоценно.
Казалось, все мысли вмиг вылетели из головы. Пришлось выдержать долгую драматическую паузу, припоминая если не предписанную формулу, то хоть общий смысл концовки вступительного воззвания.
– Однако же, если вам не угодно на сей раз говорить, что ж, мы также не ропщем.
С этими словами она опустила воздетые к Окну руки, а майтера Мрамор, стоявшая за алтарем, подала знак первому из дарителей.
– Этого превосходного козла белой масти приносит в дар…
Ну вот, опять! Опять память подводит!
– Киприде, – подсказала майтера Мрамор.
Да, разумеется. Разумеется, Киприде. Три первых дара предназначены ей, Киприде, в минувшую сциллицу взбудоражившей теофанией весь город… но как же зовут дарителя?
Майтера Мята бросила взгляд в сторону майтеры Мрамор, однако майтера Мрамор – вот странность! – махала рукой кому-то в толпе.
– Приносит в дар Пленительной Киприде, богине любви, ее преданный молебщик…
– Чебак, – назвался даритель.
– Ее преданный молебщик Чебак!
Вот… Вот, наконец, и настал тот самый момент, которого она ждала с ужасом в сердце.
– Будь добра, майтера… может быть, ты?.. Пожалуйста!
Однако жертвенный нож сжимала ее рука, а майтера Мрамор уже, затянув древний протяжный напев, захлопала металлическими ладонями по плотной бумазее одежд, закружилась в танце.
Обычно козлов считают скотиной норовистой, а этот к тому же обладал кривыми, длинными, весьма грозного вида рогами, но стоял смирно, словно овечка, сонно поглядывая на майтеру Мяту из-под полуопущенных век. Очевидно, ручной; возможно, привыкший к людям с младенчества…
Майтера Мрамор, опустившись рядом с козлом на колени, подставила под его горло глиняную чашу, лучшую чашу из оказавшихся мантейону по средствам.
«Закрою глаза», – решила майтера Мята, но даже не подумала сомкнуть веки.
Клинок вошел в горло белого козла легко, плавно, словно пронзив кипу белой соломы. Какой-то миг – ужасающий миг – жестоко обманутый людьми, которым верил всю жизнь, козел взирал на нее, а после взбрыкнул, окропив обеих сибилл живой кровью, покачнулся и рухнул набок.
– Превосходно, – прошептала майтера Мрамор. – Ну и ну! Сам патера Щука не справился бы лучше!
– Кажется, мне сейчас станет дурно, – шепнула в ответ майтера Мята.
Майтера Мрамор, поднявшись на ноги, в точности как обычно делала майтера Мята, выплеснула содержимое чаши в ревущий над алтарем огонь.
Так. Вначале голова с бессильными, утратившими весь грозный вид рогами…
«Отыскать сочленение хребта с черепом, – напомнила себе Майтера Мята. – Нож хоть и славный, а кость не возьмет».
Теперь блестящие позолотой копыта… Быстрее! Быстрее! Так можно провозиться весь день! Какая жалость, что стряпней она занималась нечасто, хотя разделывать мясо на кухне киновии ей приходилось еще того реже…
– Сестра, следующая жертва твоя, – прошипела она. – Нет, вправду, я не могу… не могу!
– Меняться сейчас нельзя!
Превратив ноги несчастного козла в разлохмаченные, кровоточащие обрубки, майтера Мята швырнула последнее копыто в огонь и, сжимая в руке жертвенный нож, вновь повернулась к Окну.
– Прими же, о Нежная Киприда, в жертву сего прекрасного козла! Прими и услышь наши мольбы, поведай нам о грядущем. Скажи, что же нам делать? Любое, пусть самое легковесное, твое слово для нас драгоценно.
Переводя дух, она вознесла безмолвную молитву Киприде – богине, с минувшей сциллицы казавшейся ей ни много ни мало вторым, главным «я».
– Однако же, если тебе будет угодно противное…
Майтера Мята беспомощно уронила воздетые к Окну руки.
– Что ж, мы не ропщем. Не ропщем, но молим: удостой нас беседы посредством сей жертвы.
В сциллицу жертвы, принесенные богам на похоронах Дриадели, мягко говоря, не предвещали ничего хорошего. Горячо надеясь, что уж сегодня-то знамения окажутся более благоприятными, майтера Мята вскрыла брюхо козла.
– Киприда благословляет…
Громче, громче: взгляни, как они морщатся, напрягая слух!
– Киприда благословляет дух покинувшей нас сестры! – воскликнула майтера Мята, выпрямившись и расправив плечи. – И заверяет нас, что все содеянное майтерой зло ей прощено!
Козлиная голова покачнулась в огне, расшвыряв в стороны угольки – верный признак кровопролитной смуты…
Лихорадочно припоминая то немногое, что знала о науке авгуров – замечания, между делом брошенные патерой Щукой либо патерой Шелком, застольные уроки майтеры Розы, затевавшей разговоры о жертвах не столько затем, чтоб чему-либо научить ее, сколько чтобы внушить ей отвращение к пище – майтера Мята снова склонилась над тушей козла. Правая сторона животного касалась дарителя и авгура, возглавляющего церемонию, жертвователя и исполнителя обряда, а левая – паствы и города в целом. Вот эта краснота печени предвещает кровавые события, а здесь, среди сплетения вен, нож, означающий авгура (пусть даже она вовсе не авгур), указующий на угловатый, отчетливо различимый стебелек, почти наверняка стебелек мяты… и рукоять меча. Неужели ее ждет смерть от меча? Нет, клинок от нее поодаль. Быть может, ей предстоит взять в руки меч… но это уже случилось, не так ли? А вот во внутренностях очертания небольшой жирной рыбки (вполне вероятно, чебака) и груда каких-то округлых предметов – вероятно, колец либо ожерелий. Да, такое истолкование определенно будет принято с радостью. Вдобавок все они лежат поблизости от чебака, а один кругляш даже поверх, а значит, знамение вот-вот сбудется!
Рассудив так, майтера Мята поднялась на вторую ступеньку крыльца.
– Даритель! Богиня благоволит к тебе! Благоволит и весьма довольна твоим подношением!
А отчего бы нет? Козел превосходный, а Киприда, оставшись недовольна даром, наверняка не стала бы указывать на драгоценности!
– В скором времени ты обретешь немалое богатство, а именно золото и самоцветы.
Чебак, заулыбавшись от уха до уха, попятился назад.
– Ну а всех нас, весь наш город ожидают кровопролитие и множество смертей… разгул насилия, порождающего добро.
Охваченная желанием убедиться, что знак сложения, замеченный ею в козлиных внутренностях, на месте, майтера Мята вновь бросила взгляд на тушу, но знак исчез, а может, и попросту ей почудился.
– Увы, это все, что я могу разглядеть в сей жертве, однако опытный авгур наподобие патеры Шелка, вне всяких сомнений, увидел бы много большее.
Обращенный к толпе, окружавшей алтарь, взгляд ее остановился на Чебаке.
– Даритель вправе претендовать на священную пищу первым. Буде он пожелает взять себе долю, пусть выйдет вперед.
Бедняки оживились, принялись проталкиваться поближе.
– Предай огню кишки и легкие, сестра! – шепнула майтера Мрамор.
Как правило, в мантейоне, блюдя разумный, добрый обычай, разделывали жертвы на небольшие порции, если прихожан собиралось помногу, а сегодня на службу явилось по меньшей мере две тысячи человек, однако и жертв набрались многие дюжины, а на свое мастерство майтера Мята, откровенно сказать, не надеялась. Получившие по четверти туши прихожане отблагодарили ее восторженными улыбками.
Теперь пара голубей. Как поступить с ними? Раздать или сжечь целиком? Конечно, голуби – птицы вполне съедобные… но тут майтере Мяте вспомнилось, как Шелк во время последнего жертвоприношения Дриадели сжег целиком черного петуха. Да, внутренности птиц также можно читать, но проделывают это лишь изредка. С другой стороны, не обидится ли даритель, если она не прочтет этих?
– Одного прочтем и сожжем, – решительно объявила майтера Мята, – а другого разделим с богиней. Если хочешь забрать его себе, подожди здесь.
Даритель отрицательно покачал головой.
Жертвенные голуби сопротивлялись отчаянно, но, как они ни бились, как ни хлопали крыльями, перерезать обоим горло удалось без труда. Глубокий вдох…
– Прими же, о Нежная Киприда, в жертву сих превосходных голубей! Прими и услышь наши мольбы, поведай нам о грядущем. Скажи, что же нам делать? Любое, пусть самое легковесное, твое слово для нас драгоценно.
Неужто она вправду зарезала не одного – двух голубей? Переводя дух, майтера Мята рискнула взглянуть на их безжизненные тушки.
– Однако же, если тебе будет угодно противное…
Опуская воздетые руки, она заметила новые кляксы крови на облачении.
– Что ж, мы не ропщем. Не ропщем, но молим: удостой нас беседы посредством сей жертвы.
Очистив от перьев, кожи и мяса правую лопатку первого голубя, майтера Мята внимательно пригляделась к тонким линиям, покрывавшим кость. Птица с распростертыми крыльями… несомненно, принесшего дар зовут Лебедем или еще как-нибудь в том же роде, хотя его имя уже вылетело из головы. А вот вилка поверх блюда… Богиня, предсказывающая человеку, что ему предстоит ужин? Немыслимо! Но что это? Крохотная капелька крови, словно бы выступившая из кости?
– Столовое серебро, добытое силой, – объявила она дарителю, – но если богиня удостоила весточки и меня, я слишком невежественна, чтобы прочесть ее.
– Следующим дарителем станет мой сын, Кровушка, – шепнула ей майтера Мрамор.
Кровушка? Какой Кровушка? Такое чувство, будто это имя ей знакомо, но…
– Обзаведение помянутым серебром прямо связано со следующим дарителем, – объявила майтера Мята жертвователю голубей. – Надеюсь, богиня не имеет в виду, что ты ограбишь его.
– Он купил наш мантейон, сестра, – прошипела ей на ухо майтера Мрамор.
Майтера Мята кивнула, хоть ничего и не поняла. Казалось, зной и тошнота вот-вот свалят ее с ног. Палимая солнцем, терзаемая жаром алтарного огня, отравленная парами множества крови, она склонилась, сощурилась, вглядываясь в узоры на левой лопатке голубя.
Кольца, соединенные в цепь… во многих местах разорванную…
– Многие горожане, закованные в кандалы, обретут свободу, – объявила она и швырнула голубя в священный огонь, испугав девочку, бегущую к алтарю с новой охапкой кедровых поленцев.
Второй голубь достался какой-то старухе, обрадовавшейся ему сверх всякой меры.
Следующим дарителем оказался рослый, изрядно тучный человек лет этак под шестьдесят. Спутник его, миловидный юноша, едва достававший макушкой ему до плеча, держал в руках клетку с парой белых кроликов.
– За майтеру Розу, – пояснил старший. – Эта Киприда… она же насчет любви, так?
С этими словами он утер взмокшую лысину носовым платком, обдавшим все вокруг густым благоуханием роз.
– Да. Киприда – богиня любви.
Юнец, презрительно усмехнувшись, сунул клетку в руки майтеры Мяты.
– Ну что ж, розы тоже означают любовь, – подытожил старший. – Думаю, эти вот подойдут.
Майтера Мрамор хмыкнула.
– Жертва в неволе принята быть не может. Кровушка, вели ему открыть клетку и передать одного мне.
Старший из жертвователей, вздрогнув, вытаращил глаза.
Майтера Мрамор подняла кролика, запрокинула ему голову, подставляя под нож горло. Если для обращения с кроликами и существовали какие-то правила, майтера Мята их позабыла.
– Поступим с ними так же, как с голубями, – как можно тверже объявила она.
Старший даритель, не прекословя, кивнул.
«Ну и ну! Делают все, что велено! – подумалось майтере Мяте. – Соглашаются со всем, что ни скажи!»
Отсекши первому кролику голову, она швырнула ее в огонь и взрезала кроличье брюшко.
Казалось, потроха кролика, расплавленные жарким солнцем, обернулись рвущейся в бой шеренгой оборванцев, ощетинившейся пулевыми ружьями, саблями и грубыми, кустарной работы пиками. Стоило одному из них переступить через горящего кролика, где-то вдали, на грани слышимости, снова застрекотала скорострелка.
С трудом подыскав подобающее начало, майтера Мята вновь взошла на ступени.
– Суть вести предельно ясна. Экстраординарно… необычайно ясна.
Толпа откликнулась негромким ропотом.
– Мы… чаще всего мы находим во внутренностях жертв отдельные вести для жертвователя и авгура. Для паствы и всего города – тоже, хотя эти нередко совмещены. В сей жертве сошлось воедино все.
– А сказано там, какая мне выйдет награда от Аюнтамьенто?! – выкрикнул во весь голос даритель.
– Сказано. Смерть.
Глядя в раскрасневшееся лицо толстяка, майтера Мята, к немалому собственному удивлению, не чувствовала к нему никакой жалости.
– Очень скоро тебе… точнее, дарителю, предстоит умереть. Впрочем, тут, может статься, имеется в виду твой сын.
Вслушиваясь в треск скорострелки, она возвысила голос. Странно… отчего никто больше не слышит стрельбы?
– Даритель сей пары кроликов напомнил мне, что роза, цветок-соименник нашей ушедшей сестры, в так называемом «языке цветов» означает любовь. Что ж, он прав, а придуман этот язык, с помощью коего влюбленные могут вести беседу, составляя букеты, Пригожей Кипридой, оказавшей нам столь много милостей здесь, на Солнечной… Ну а мой собственный цветок-соименник, мята, означает добродетель. Всю жизнь я предпочитала считать сие указанием на доблести, на достоинства, приличествующие святой сибилле… то есть милосердие, кротость и… и все остальные. Однако «доблесть» – слово изрядно древнее, а в Хресмологическом Писании говорится, что поначалу оно означало исключительно силу, стойкость и храбрость в борьбе за правое дело.
Толпа прихожан замерла, слушая ее в благоговейном молчании; сама майтера Мята тоже умолкла, прислушалась к стрекоту скорострелки, но скорострелка умолкла… а может, стрельба ей попросту примерещилась?
– Я не отличаюсь ни тем, ни другим, ни третьим, но, если придется пойти на бой, сделаю все, что смогу.
С этим она огляделась в поисках дарителя, дабы сказать ему что-нибудь о мужестве перед лицом смерти, однако даритель скрылся из виду в толпе, а вместе с ним, бросив опустевшую клетку посреди улицы, исчез и его сын.
– Ну а всех нас ждет победа! – объявила майтера Мята. (Чей это серебряный глас зазвенел над толпой?) – Наш долг – пойти в бой за богиню! С ее помощью мы победим!
Сколько жертв там еще? Пять дюжин? Больше? Сил у майтеры Мяты не оставалось даже на одну.
– Однако я вершу жертвоприношения чрезмерно долго. Я младше дорогой моему сердцу сестры и возглавляю церемонию лишь с ее благосклонного позволения.
С этими словами она забрала у майтеры Мрамор второго кролика и вручила ей жертвенный нож, прежде чем майтера Мрамор успела хоть как-либо возразить.
За кроликом настала очередь черного агнца, поднесенного в дар Иераксу. С каким же облегчением смотрела майтера Мята, как майтера Мрамор принимает его от дарителя и предлагает необитаемому, затянутому серой рябью Священному Окну, с какой неописуемой легкостью плясала под древний напев, как делала множество раз под началом патеры Щуки с патерой Шелком, и собирала в чашу кровь агнца, и выплескивала ее на алтарь, и наблюдала за майтерой, возлагающей на огонь голову жертвы, зная, что все остальные тоже смотрят лишь на майтеру, а на нее не смотрит никто!
Одно за другим сделались пищей богов изящные копытца агнца, быстрый взмах жертвенного ножа рассек его брюхо вдоль…
– Сестра, поди-ка сюда, – шепнула майтера Мрамор.
Вздрогнув, майтера Мята в нерешительности шагнула к ней, и майтера Мрамор, видя ее замешательство, украдкой от всех поманила ее пальцем.
– Прошу тебя!
Майтера Мята, приблизившись к ней, остановилась над тушей жертвы.
– Читать придется тебе, сестра, – негромко пробормотала майтера Мрамор.
Майтера Мята удивленно взглянула в металлическое лицо старшей сибиллы.
– Серьезно. Я знаю все о печени и о значении вздутий, но изображений не вижу. Неспособна их различать.
Майтера Мята, крепко зажмурившись, замотала головой.
– Нужно, сестра. Кроме тебя, некому.
– Майтера, я… я боюсь.
Где-то вдали, но куда ближе прежнего, вновь затрещала скорострелка. Треску ее вторил глухой грохот пулевых ружей.
Майтера Мята выпрямилась во весь рост: на сей раз стоявшие в передних рядах определенно услышали стрельбу тоже.
– Друзья! Кто и с кем ведет бой, я не знаю, но, кажется…
И тут к алтарю сквозь толпу, в спешке едва не сбив с ног полдюжины человек, протолкался пухлый юноша в черном. Увидев его, майтера Мята вмиг поняла, сколь сильное облегчение порой приносит возможность переложить ответственность на кого-то другого.
– Друзья, читать сего превосходного агнца ни я, ни моя дорогая сестра перед вами не станем! Мириться с беспорядком, с отправлением обрядов сибиллами, вам тоже более не придется! Патера Росомаха вернулся!
Не успела она вымолвить последнее слово, как пухлый юный авгур – растрепанный, в насквозь пропотевших шерстяных ризах, но окрыленный победой – подбежал к ней и встал рядом.
– Да, люди! Сейчас перед вами – перед всем городом – начнет вершить жертвоприношения настоящий авгур… но не я! Патера Шелк снова с нами!
Разразившаяся ликующими воплями, толпа не унималась до тех пор, пока майтера Мята не зажала уши ладонями, а Росомаха не воздел кверху руки, прося тишины.
– Майтера, я не стал ни о чем тебе говорить – не хотел волновать тебя или втягивать в это дело, но… Большую часть ночи я ходил повсюду и писал на стенах. И разговаривал с… с людьми. Со всеми, кто соглашался меня выслушать, и убеждал их присоединиться. Целую коробку мела из палестры унес… Шелка в кальды! Шелка в кальды! Вот он! Он с нами! Здесь!
Над головами толпы взлетели вверх шапки и платки.
– ШЕЛ-КА В КАЛЬ-ДЫ!!!
Взглянув вдоль улицы, майтера Мята увидела Шелка, машущего рукой всем вокруг, высунувшись по плечи из башенного люка зеленого пневмоглиссера городской стражи, подобно всем пневмоглиссерам, поднимавшего с земли тучу пыли, но двигавшегося без малейшего шума, словно призрачный: вой сопел машины тонул в оглушительных воплях.
– Я пришел сюда! – вновь загремел талос. – Служа Сцилле! Могущественнейшей из богинь! Дайте пройти! Или умрете!
Обе его скорострелки заговорили хором, наполнив коридор диким визгом рикошетов.
Уложивший Синель ничком еще в самом начале стрельбы, Чистик прижал ее к спине талоса сильнее прежнего. Спустя полминуты, а может, чуть больше, умолкла правая скорострелка, а за ней левая.
Ответной стрельбы Чистик расслышать не смог. Поднявшись, он устремил взгляд вперед, поверх широченного плеча талоса. Озаренный зеленоватым сиянием ползучих светочей, коридор оказался завален хемами сплошь. С полдюжины лежавших пылали, охваченные огнем.
– Солдаты, – сообщил он остальным.
– Люди… др-раться, – уточнил Орев, беспокойно захлопав поврежденным крылом. – Железные люди!
– Должно быть… – Осекшись, Наковальня откашлялся. – Должно быть, Аюнтамьенто вызвал на помощь армию!
Не успел он умолкнуть, как талос покатил дальше. Один из солдат, раздавленный его ремнями, пронзительно вскрикнул.
Чистик вновь опустился на спину талоса между Синелью и Наковальней.
– Пожалуй, пора нам с тобой, патера, потолковать. А то при богине, сам понимаешь, рот приходилось держать на замке.
Наковальня не ответил ни слова и даже не взглянул в его сторону.
– Ну да, я с тобой обошелся довольно жестко. Не след бы, конечно, с авгуром так себя вести, но разозлил ты меня порядком, а я ж человек такой…
– Чистик… Хор-роший! – принял его сторону Орев.
– Бывает иногда, – с горькой улыбкой кивнул Чистик. – Так вот, к чему я веду-то, патера: не по нутру мне с этого талоса тебя спихивать. Не по нутру в этих подземельях бросать. Но если придется, за мной не заржавеет. Ты, помнится, говорил, что отправился к озеру искать Синель, так? А если знал про нее, неужто не знал и про нас с Шелком, а?
Казалось, Наковальня вот-вот взорвется от возмущения.
– Как?! Как ты можешь сидеть здесь, болтая о чепухе, когда там, впереди, умирают люди?!
– Ты вроде и сам тут тихо-мирно посиживал, пока я не начал расспросы.
Старый рыбак, Елец, громко хмыкнул.
– Я молился о них!..
Чистик снова поднялся на ноги.
– То есть ты не возражаешь спрыгнуть и принести им Прощение Паса?
Наковальня растерянно заморгал, а Чистик, для видимости нахмурив брови, вдруг обнаружил, что в самом деле здорово разозлен.
– Ладно. Может, пока раздумываешь, объяснишь мне, что твоему хефе занадобилось от Синели?
И тут талос выстрелил. За оглушительным грохотом тяжелой пушки (о ней Чистик даже не подозревал) немедля, без малейшего промежутка, последовал взрыв снаряда.
– Ты прав!
Поднявшись на ноги, Наковальня дрожащей рукой выдернул из кармана риз низку гагатовых молитвенных четок.
– Ты прав, ибо подвигнут напомнить мне о долге авгура самим Иераксом! Я… я иду.
Нечто твердое, угодившее в ухо талоса, взвизгнув, словно охваченный скорбью дух, заскакало от стены к стене коридора. Наблюдавший за боем, устроившись на гребне шлема машины, Орев с испуганным карканьем рухнул к Чистику на колени.
– Др-рака… др-рянь!
Но Чистик, словно не замечая птицы, изумленно глазел на Наковальню, пока тот, при помощи Ельца соскользнув вниз, не скрылся из виду. Коридор за спиной талоса тянулся вдаль, насколько хватало зрения, точно сужающийся, призрачно-зеленоватый, там и сям озаряемый огоньками круговорот. Вновь разглядев Наковальню, склонившегося над павшим солдатом, Чистик сплюнул.
– Надо же… кабы сам не увидел, вовек не подумал бы, что в нем соли хватит!
Ответ Ельца утонул в грохоте градом осыпавших талоса пуль. Талос злобно взревел; длинный язык синеватого пламени из его пасти озарил коридор, точно молния, а скорострелка поддержала огнемет долгим взрывным стаккато. Затем исполинская голова машины развернулась лицом назад, и тоненький, как карандаш, луч света из глаза машины нащупал черные ризы Наковальни.
– Вернись ко мне!
Ответа склонившегося над солдатом Наковальни Чистик расслышать не смог. Неизменно любопытный, Орев захлопал крыльями, спорхнул со спины талоса и полетел к ним. Талос остановился, сдал назад, протянул к Наковальне раздвижную руку.
На сей раз голос авгура зазвучал отчетливо, ясно:
– Я поднимусь назад только вместе с ним!
Талос задумался. Оглянувшись, Чистик окинул взглядом металлическую маску его лица.
– Может он говорить?!
– Надеюсь, в скором времени сможет. Я пытаюсь его починить.
Громадная ладонь опустилась к полу. Наковальня посторонился, чтоб не мешать талосу, и Орев, вскочив на большой палец, приосанился, поехал назад, к спине машины, весьма довольный собой.
– Еще жив?
Елец с сомнением крякнул.
Ладонь талоса скользнула вниз, и Орев вспорхнул на плечо Чистика.
– Птичка дома!
Разжав пальцы толщиною не меньше бедра солдата, талос с неожиданной, жутковатой осторожностью уложил его на спину, между рядами скоб-поручней.
– Еще жив? – брюзгливо повторил Орев.
Разумеется, с виду поверженный солдат живым не казался. Исцарапанные, потускневшие, изогнутые самым противоестественным образом, руки и ноги из крашеного металла лежали на спине талоса без движения, а металлическое лицо, чеканное воплощение героизма, исполнилось своеобразной грусти, свойственной всем сломанным вещам без исключения.
Обнаруживший, что черный, поблескивающий глаз Орева вопросительно взирает на него, Чистик только пожал плечами.
Едва над боком машины показалась голова Наковальни, талос вновь покатил вперед.
– Я собираюсь… словом, он еще не умер, – выдохнул щуплый, низкорослый авгур. – Смерть еще не настала.
Чистик схватил его за руку и втащил наверх.
– Я, понимаете, только начал читать литургию, и вижу… Как милостивы к нам порой боги! Заглянул в его рану – вон там, на груди, посреди нажимной пластины… а нас, знаете ли, в схолах учат чинить Священные Окна…
Опасаясь встать на ноги поблизости от края спины талоса, Наковальня на четвереньках подполз к неподвижному солдату и ткнул пальцем в его грудь.
– А мне эта наука всегда давалась легко. К тому же… к тому же с тех пор мне случалось… оказывать помощь различным хемам. Умирающим хемам, понимаете?
Сняв с шеи гаммадион, он поднял его повыше и показал Чистику.
– Вот это – пустотелый крест Паса. Уверен, ты много раз его видел. Но, отомкнув эти стопоры, его частями можно вскрыть корпус хема. Гляди.
С этими словами он умело отсоединил от туловища солдата нажимную пластину. Возле самой ее середины зияла рваная пробоина, и авгур сунул в дыру указательный палец.
– Сюда угодила флешетта.
Чистик, сощурившись, уставился на множество механизмов, таившихся под пластиной.
– Искорки вижу какие-то. Маленькие совсем.
– Естественно! – торжествующе воскликнул Наковальня. – Видишь ты то самое, что разглядел под нагрудной пластиной я, отпуская ему грехи. Флешетта рассекла надвое магистральный кабель, а искорки – это кончики его жил. В точности как если б тебе перерубили спинной хребет.
– А срастить его нельзя? – заинтересовался Елец.
– В самую точку! – подтвердил Наковальня, откровенно лучась восторгом. – Вот каково милосердие Паса! Вот какова его забота о нас, приемных его сыновьях! Здесь, на спине сего отважного талоса, находится человек, действительно способный вернуть этому солдату силы и доброе здравие!
– Чтобы он всех нас разом прикончил? – сухо полюбопытствовал Чистик.
В растерянности умолкший, Наковальня насторожился, замер с поднятой кверху ладонью. Кативший вперед талос убавил ход, и студеный ветер, свистевший вокруг до того, как началась стрельба, обернулся легким бризом. До сих пор лежавшая ничком на наклонном листе металла, заменявшем талосу спину, Синель села, прикрыла локтями обнаженную грудь.
– Э-э… с чего бы… разумеется, нет, – отвечал Наковальня, вынимая из кармана риз крохотное черное приспособление наподобие пары очень маленьких клещей либо необычайно большого пинцета. – Вот это – оптосинаптор, экстраординарно ценный инструмент. С его помощью… впрочем, посмотри сам, – махнув рукой, решил он. – Этот черный цилиндр – триплекс, сиречь трехкамерный насос, орган, соответствующий твоему сердцу. Сейчас работает вхолостую, но обычно регулирует давление рабочей жидкости, чтоб солдат мог двигать конечностями. А магистральный кабель ведет к микроблоку памяти – вот этой серебристой штуковине прямо под триплексом, передающей команды от постпроцессора.
– Ты вправду сможешь вернуть его к жизни? – подала голос Синель.
На лице Наковальни отразился испуг.
– Будь он мертв, конечно, не смог бы, о Непревзойденная Сцилла…
Казалось, Синель вот-вот снова расплачется.
– Я – не она. Я – это я. Просто я. Ты меня даже не знаешь, патера, а я не знаю тебя.
– И я тебя тоже не знаю, – напомнил ей Чистик. – Не знаю, однако хотел бы при случае с тобой познакомиться. Что скажешь?
Синель сглотнула, но не ответила ни слова.
– Хор-рошая девочка! – сообщил им Орев.
Ни Наковальня, ни Елец сказать что-либо не отважились, и вскоре общее молчание сделалось гнетущим. Пустив в ход один из лучей гаммадиона, Наковальня снял с головы солдата теменную пластину, надолго (по мнению Чистика, на полчаса, не меньше) замер, изучая содержимое черепа, соединил жалом второй гаммы пару тоненьких, точно нити, проводов… и солдат заговорил.
– Ка – тридцать четыре – двенадцать. А – тридцать четыре – девяносто семь. Бэ – тридцать четыре…
– Самотестирование, понимаешь? – убрав гамму, пояснил Наковальня Ельцу. Как если бы ты пришел к доктору на осмотр, а он послушал бы твою грудь, велел покашлять…
Елец покачал головой.
– Поставишь ты его на ноги, так он же ж – верно этот лоб здоровенный сказал – поубивать нас всех может. По-моему, лучше спихнуть его за борт, от греха подальше.
– Не станет он никого убивать, – отрезал Наковальня и снова склонился над солдатом.
Синель протянула Ельцу руку.
– Прости, капитан, что с лодкой так получилось. И что ударила тебя, прости. Будем друзьями? Меня зовут Синель.
Елец осторожно сжал ее руку в громадной, узловатой ладони, но тут же выпустил ее и сдвинул на лоб козырек фуражки.
– А я – Елец, сударыня. И зла на тебя не держал сроду.
– Спасибо, капитан. Патера, я – Синель.
Наковальня поднял голову, оторвав взгляд от солдата.
– Ты, дочь моя, спрашивала, могу ли я вернуть ему жизнь. Нет, он вовсе не мертв, а попросту неспособен привести в действие те части тела, которым требуется жидкость. Иными словами, не может шевельнуть ни рукой, ни ногой, ни головой. Вот говорить, как ты уже слышала, может, но из-за перенесенного шока пока что не разговаривает. Таково мое взвешенное, авторитетное заключение. Проблема в том, чтоб верно соединить все рассеченные волоконца… иначе он, пожелав сделать шаг, начнет вместо ног двигать руками, – пояснил авгур и тоненько захихикал.
– А я все же ж думаю, – начал было Елец, – надо бы…
– Вдобавок, – перебил его Наковальня, – я попробую привести его в повиновение. Ради нашей общей безопасности. Конечно, это против закона, но если мы намерены исполнить повеления Сциллы…
Оборвав фразу на полуслове, он вновь склонился над распростертым перед ним солдатом.
– Привет, Орев, – продолжила Синель.
Орев перепрыгнул с плеча Чистика к ней на колени.
– Плакать – нет?
– Нет. Нет, со слезами покончено, – заверила его Синель, задумчиво прикусив губу. – Другие девчонки постоянно твердили, какая я стойкая – наверное, потому, что большой выросла… Пожалуй, пора свою славу на деле оправдывать.
Наковальня вновь поднял взгляд.
– Хочешь, я одолжу тебе ризы, дочь моя?
Синель замотала головой.
– Больно уж очень, когда ко мне хоть что-нибудь прикасается… а со спиной и плечами дело хуже всего. И вообще, меня куча мужчин голой видели. Только я обычно перед тем опрокидывала рюмку-другую, или ржави щепоть в ноздрю заправляла. Под ржавью оно куда проще, – пояснила она и повернулась к Чистику. – Меня Синелью звать, парень, а живу я в заведении «У Орхидеи».
Чистик кивнул, не зная, что тут сказать, и после долгих раздумий ответил:
– А я – Чистик. Рад знакомству, Синель. Правда, рад.
Что было дальше, он вспомнить не смог. Осознал лишь, что лежит ничком на чем-то сыром и холодном, терзаемый растекшейся по всему телу болью, а где-то неподалеку затихают мягкие, быстрые удаляющиеся шаги. Перевернувшись на спину, он сел и обнаружил, что из носу на подбородок обильно сочится кровь.
– Держи, боец.
Гулкий, резкий металлический голос оказался ему незнаком.
– Держи-ка, утрись.
Чистик с опаской поднес к лицу сунутый ему в руку ком грязновато-белой ткани.
– Спасибо.
– Это ты? – донесся откуда-то издали еще голос, женский.
– Дойки?
В коридоре по левую руку царила непроглядная тьма: черный как смоль прямоугольник украшала одна-единственная далекая зеленоватая искорка. Справа что-то горело – может, сарай, а может, большая повозка, как следует не разглядеть.
– Встать сможешь, боец? – спросил обладатель незнакомого голоса.
Чистик, не отнимая от носа скомканной ткани, отрицательно покачал головой.
Неподалеку от горящей постройки маячил кто-то еще – низенький, коренастый, с рукой на перевязи, а остальные – смуглые, странно пятнистые…
Моргнув, Чистик пригляделся к ним снова. Солдаты… точно, солдаты, такие же, каких он видел порой на парадах, только лежащие замертво рядом с собственным оружием в зловещих отсветах пламени!
Из мрака, сверкнув зубастой улыбкой, выступил невысокий человечек в черном.
– Вижу, сын мой, с твоей отправкой к богам я поспешил: они отослали тебя обратно.
– Не помню, чтобы встречал хоть одного, – кое-как промычал Чистик сквозь лоскут ткани.
Хотя нет, встречал, и совсем недавно: не кто-нибудь – сама Сцилла провела с ними почти двое суток и оказалась совсем не такой, какой он ее себе представлял…
Вспомнив об этом, Чистик рискнул отнять комок ткани от носа.
– Иди сюда, патера, присаживайся. Есть у меня к тебе разговор.
– С радостью. Мне тоже необходимо кое о чем с тобой побеседовать.
Снова блеснув белизной зубов, щуплый авгур опустился на крылокаменный пол.
– Слышь-ка, а это вправду Сцилла была?
– Тебе сие известно куда лучше, чем мне, сын мой.
Чистик неторопливо кивнул. Голова раскалывалась, и боль здорово мешала соображать.
– Ага, только я-то точно не знаю: она это была или просто какой-то демон притворялся, шутки с нами шутил?
Наковальня в раздумьях поднял взгляд к потолку, заулыбался зубастее прежнего.
– Все это весьма, весьма нелегко объяснить.
– Ничего, послушаю.
Ощупав пояс брюк, Чистик обнаружил, что иглострел на месте.
– Видишь ли, сын мой: вздумав притвориться богиней, демон в некотором роде действительно станет ею.
Чистик удивленно приподнял бровь.
– Да-да, именно. Хоть богиней, хоть богом – ну, скажем, Пасом либо Иераксом. И при этом серьезно рискует раствориться в божестве целиком. По крайней мере, так учит нас наука теодемония.
– Бодяга какая-то.
Засапожный нож тоже оказался на месте, как и полусабля на поясе.
– Таковы факты, сын мой, – внушительно откашлявшись, возразил Наковальня. – Точнее сказать, таковы факты, насколько их возможно описать с чисто человеческой точки зрения. Утверждается, что именно по сей причине демоны нечасто отваживаются притворяться богами, а ни один из бессмертных богов никогда не опустится до того, чтоб прикинуться демоном.
– Ишь как, лохмать его, – проворчал Чистик.
Человек с рукой на перевязи двинулся вокруг пылающего огня.
– А это не наш ли талос? – сменив предмет разговора, поинтересовался Чистик. – Солдаты его таки завалили?
– Точно так, мы его завалили, – подтвердил обладатель незнакомого голоса.
Чистик оглянулся назад. За его спиной сидел на корточках один из солдат.
– Я – Чистик, – представился Чистик, вспомнив, что в тех же словах представлялся Синели перед тем, как отключиться, и протянул солдату руку.
Пожалуй, солдат раздавил бы его ладонь в кашу, если б вовремя не ослабил нажим.
– А я – капрал Молот, Чистик.
– Очень приятно.
С этим Чистик попробовал встать и непременно рухнул бы с ног, не подхвати его Молот.
– Да, похоже, я еще малость не в порядке.
– Меня самого слегка пошатывает, боец.
– Елец с той… юной женщиной требовали, чтоб я велел капралу Молоту понести тебя на руках, сын мой… но я ради его блага устоял перед их домогательствами. А если б попросил, он был бы только рад. Мы ведь с ним лучшие друзья.
– Больше, чем друзья, – без малейшего намека на шутку подтвердил Молот. – Даже больше, чем братья.
– Он сделает для меня все, что угодно. Продемонстрировать бы сие на деле… однако, как ни велик соблазн, от демонстраций я пока воздержусь. Предпочту, чтоб ты до поры в этом сомневался. Возможно, я тебя просто морочу, бахвалюсь попусту, а? Как думаешь?
Чистик покачал головой.
– Неважно.
– Вот именно! Ты ведь считал, что сможешь безнаказанно сбросить меня с той мерзкой лодчонки. Что я утону, и ты благополучно избавишься от меня. Но теперь-то мы видим, сколь это было ошибочно, не так ли? Посему ты и утратил права хоть на какое-то, хоть на малейшее уважение к своим суждениям!
Из мрака, держа в руках какое-то изрядно длинное оружие с цилиндрическим магазином, выступила Синель.
– Ты как, Ухорез? Идти уже можешь? Только тебя и ждем.
– Пор-рядок? – полюбопытствовал и Орев, с удобством устроившийся на стальном стволе.
– Еще чуть-чуть, и оправлюсь, – ответил обоим Чистик. – Что это у тебя?
– Ружье такое, ручной ракетомет, – объяснила Синель, опуская оружие на пол. – Кажется, из него и прикончили нашего талоса. Мол показал мне, как с ним управляться. Глядеть – гляди, а руками не трогай.
– Пока не заплатишь, ага? – сам себе удивившись (казалось бы, при этакой боли совсем не до шуток) усмехнулся Чистик.
Синель озорно улыбнулась, отчего ему сразу же полегчало.
– Может, даже и после. Послушай-ка, патера. И ты, Мол, тоже. Я-то могу сказать, что думаю?
– Мудр-рая девочка! – заверил их Орев.
Наковальня согласно кивнул.
– А я все равно пока на ноги встать не могу, – пожав плечами, признался Чистик. – Эй, птица, поди сюда!
Орев вскочил к нему на плечо.
– Др-рянь нор-ра! Сквер-р-рная!
– В самую точку, – кивнув, подтвердила Синель. – Пока я искала там, позади, чем бы вооружиться, мы с Оревом шум жутко странный слышали, а впереди, надо думать, еще солдаты есть. Вдобавок впереди и света больше, а нам это на руку.
– При свете от их патрулей не укрыться, – возразил Молот.
– Наверное, но штука вот в чем: Орев может сказать то же самое насчет любой норы в этих местах и ничуточки не ошибется. А тебе, Чистик, я вот что хочу объяснить. Обычно я с собой такой симпатичный кинжальчик носила. К ляжке примотанный. С клинком длиной… вот как моя подошва. Носила и думала, мне такой в самый раз. Думала, нож или иглострел должны подходить по мерке, как туфли. Понимаешь, о чем я?
Чистик, конечно же, ничего не понял, однако кивнул.
– Помнишь, как я Сциллой была?
– Главное, помнишь ли ты сама… вот что мне вправду знать хочется.
– Помню немножко. И как Кипридой была, тоже помню – может, чуточку лучше. Ты, патера, об этом не знаешь, так? А я ими обеими побывала, только внутри, в глубине, все равно оставалась собой. Наверное, так же осел себя чувствует, когда на него верхом сядет кто-нибудь. Сам он – по-прежнему он, Улитка или как там его кличут, но вдобавок еще и всадник: идет куда велено, делает, что требуется человеку. А не захочет, человек будет шпорить его, лупить, пока не послушается.
Орев сочувственно склонил голову на сторону.
– Бедная девочка!
– Вот потому он довольно скоро сдается. Пни его в бок пяткой – пойдет, натяни поводья – остановится, и размышлять обо всем этом особо не станет. Точно так же вышло со мной. Ржави хотелось жутко, а еще устала я, лохмать его все, до смерти, и больше не думала ни о чем. И после раз – будто во сне! Только что вроде была в лимнинском мантейоне, и вдруг стою на алтаре посреди какой-то пещеры, а чувствую себя – хоть сейчас в землю закапывай. И ничего не помню, а если даже помню, не до того мне совсем. Но как погнали меня тычками на те высоченные скалы, к святилищу, тут кое-что всплывать и начало. В смысле, насчет того, как я Кипридой была.
Наковальня вздохнул.
– Сцилла упоминала о сем, дочь моя, так что мне все это известно. Подумать только: разделить тело с богиней любви! Как же я тебе завидую! Должно быть, это настоящее чудо!
– Может, и так. Правда, приятного мало. То есть вообще ничего. Но чем больше я обо всем этом думаю, тем ясней понимаю: так и есть, чудо… пусть даже вот такое, чудацкое со всех сторон. Я ведь уже не совсем такая, какой раньше была. Наверное, уходя, богини какие-то крохи во мне оставили, а может быть, даже от меня что-то забрали с собой.
Подобрав с пола ракетомет, Синель задумчиво ощупала шпеньки, торчавшие из магазина.
– Так вот к чему это все. После того, как талоса подбили, мне стало ясно: насчет мерок – ну, кому что подходит, с кинжалом своим, со всем прочим – я маху дала. Ошиблась. На самом деле такие штуки – это тебе не туфельки. Чем мельче девчонка, тем больше ей косарь нужен. Думаю, это от Сциллы осталось… а если не это, значит, что-то другое, помогающее самой соображать, что да как. К примеру сказать, Чистик козырный иглострел при себе таскает, но вряд ли ему этот иглострел часто нужен. Однако ж мне, реши я – а я, к слову, уже решила – жить, как живет он, иглострел требовался бы каждый день. Вот потому я и отыскала этот ракетомет. Еще больше. Разряжен был, но я нашла другой. Со сплющенным стволом – это талос по нему так проехал, зато магазин оказался полон. А Мол показал, как разряжать их и заряжать.
– Пожалуй, я себе тоже подыщу что-нибудь вроде пулевого ружья, – решил Чистик. – Наверняка их вокруг валяется целая куча.
Наковальня, покачав головой, потянулся к его поясу.
– Нет уж, сын мой. И иглострел на сей раз позволь-ка сюда.
В тот же миг руки Чистика оказались заломлены за спину. Освободиться от стальной – в буквальном смысле стальной – хватки солдата… об этом не стоило даже мечтать.
С нескрываемым отвращением задрав подол рубашки Чистика, Наковальня выдернул из-за брючного пояса его иглострел.
– Конечно, капралу Молоту он не страшен, но мне, полагаю, хватит одного выстрела, – с той же зубастой улыбкой пояснил он. – И тебе, сын мой, также.
– Стр-релять – нет! – пробормотал Орев, и Чистик только спустя секунду понял, что обращается он к Синели.
– Увидишь у него пулевое ружье, капрал, отними и сломай немедля. То же касается и любого другого подобного оружия.
– Эгей! Эгей, там! – замахав им рукой, заорал старый рыбак, черный силуэт на фоне оранжевых языков охватившего талоса пламени. – Он говорит: умираю, мол! Поговорить с нами хочет!
Оттолкнувшись обеими руками от краев люка, Шелк с удобством уселся поверх башенки и замахал толпе. Раскисшая во время грозы грязь, покрывавшая его лицо сплошь, подсохла, отваливалась коростой; яркая рубашка, купленная ему доктором Журавлем в Лимне, тоже была измазана грязью… интересно, многие ли из машущих в ответ, ликующе вопящих, прыгающих вокруг пневмоглиссера действительно узнают его?
– ШЕЛ-КА В КАЛЬ-ДЫ!!!
– ШЕЛ-КА В КАЛЬ-ДЫ!!!
Неужели Вироном вновь начнет править кальд и этим новым кальдом станет он сам? Кальд… этот титул порой упоминала мать, а означал он всего лишь резную голову в ее шкафу…
Взглянув вдоль Солнечной, Шелк в изумлении вытаращил глаза. Сомнений быть не могло: вон тот серебристо-серый прямоугольник, едва различимый в ярком солнечном свете, – Священное Окно. Священное Окно прямо посреди улицы…
Тут ветер донес до него знакомые запахи жертвоприношения – кедрового дыма, горелого сала, паленой шерсти пополам с палеными перьями, и смесь эта вмиг пересилила облако запахов горячего металла, разогретой ворвани и раскаленной пыли, окружавшее пневмоглиссер. Затем перед серебристой рябью Окна мелькнул черный рукав. Соскользнув книзу, ткань обнажила тонкое предплечье из серого металла, и еще секунду спустя Шелк разглядел под машущей в воздухе, неотличимой от настоящей, живой руки ладонью блестящий лик нежно любимой им майтеры Мрамор. Как хорошо… просто не верится, что все это – наяву!
– Майтера!
Едва расслышав сквозь гомон толпы собственный голос, он поднял перед собою руки ладонями книзу, прося тишины.
– Тихо!!! Будьте добры, успокойтесь!!!
Шум тут же стих, уступив место тревожному овечьему блеянью и злобному шипению гусей, а как только толпа перед пневмоглиссером раздалась в стороны, Шелк сумел разглядеть и самих животных.
– Майтера! Ты вершишь жертвоприношение под открытым небом?
– Нет, обряд возглавляет майтера Мята! Я только помогаю!
– Патера!
Вновь вынырнувший из толпы Росомаха побежал рысцой рядом с тронувшейся машиной. Черные ризы его поблекли, побурели от пыли.
– Там еще дюжины жертв, патера! Многие дюжины!
Придется приносить дары богам поочередно, не то церемония затянется до самой затени… а этого Росомахе, ясное дело, и хочется: кто отказался бы снискать славу авгура, принесшего столь обильные жертвы на глазах небывалого множества прихожан? Однако, подумав о сем, Шелк резко напомнил себе, что Росомаха претендует всего лишь на исполнение обычных обязанностей аколуфа и, мало этого, может начать хоть сию же минуту, а тем временем он, Шелк, умоется и переоденется.
– Останови! – крикнул он пилоту. – Останови прямо здесь!
Машина плавно опустилась наземь перед алтарем. Перекинув ноги через край люка, Шелк встал на край площадки, окружавшей башенку, за что и претерпел упрек со стороны сломанной лодыжки.
– Друзья мои!!!
Казалось бы, этот тонкий, однако внушающий невольный трепет голос, отразившийся от стен каждого здания на Солнечной звонким эхом, ему следовало узнать сразу же, но…
– Вот он, патера Шелк! Вот он, человек, чья слава привела вас в беднейший из мантейонов города! К Окну, из которого боги вновь смотрят на нас, на Вирон!
Толпа разразилась воплями одобрения.
– Послушайте же его! Вспомните о своем и о его священном долге!
Узнавший говорящую только с шестого, а то и с седьмого слова, Шелк заморгал, покачал головой и пригляделся к ней снова. Спустя еще секунду вокруг воцарилась мертвая тишина… однако он начисто позабыл, что собирался сказать.
На выручку Шелку пришел обнаружившийся среди жертв олень (очевидно, дар Фельксиопе, покровительнице предсказателей): при виде его роскошных ветвистых рогов руки потянулись к амбиону сами собой.
– Несомненно, вам хочется задать богам множество вопросов касательно сих беспокойных, смутных времен. Разумеется, о многом спросить богов необходимо и мне. Более всего я хотел бы немедля, сию минуту молить о милости всех богов до единого, а прежде всего помолиться Разящей Сфинге, одним словом поднимающей в походы, на бой, целые армии, о ниспослании городу мира. Но прежде чем просить богов о разговоре с нами, прежде чем молить их о благосклонности, я должен умыться и облачиться в надлежащие одежды. Видите ли, мне довелось побывать в бою – в сражении, стоившем жизни не одному благородному, храброму человеку, и до того, как вернуться в обитель, смыть с лица и рук грязь, а эту одежду отправить в печь, я обязан рассказать о нем вам.
Собравшиеся слушали, подняв кверху лица, глядя на Шелка во все глаза.
– Должно быть, видя меня в пневмоглиссере стражи, вы изрядно удивились. Некоторые из вас при виде нашего глиссера, несомненно, решили, что стража намерена воспрепятствовать жертвоприношению… да, знаю, знаю: я ведь заметил, как одни из вас обнажили оружие, а другие потянулись за камнями! Но, понимаете ли, эти стражники хотят установить в Вироне новую власть!
Толпа откликнулась воплями ликования.
– Вернее сказать, вернуть прежнюю. Им хочется, чтобы нами вновь правил кальд…
– Шелк – наш кальд! – выкрикнул кто-то.
– …Согласно установлениям, изложенным в Хартии. Случайно столкнувшись с некоторыми из сих храбрых, благочестивых стражников в Лимне, я испугался, как бы нас не задержали другие подразделения стражи, и имел глупость предложить им сделать вид, будто они взяли меня под арест. Результат многие из вас предскажут без труда. В скором времени нас, думая, что спасают меня, атаковали другие стражники, и…
Умолкнув, Шелк шумно перевел дух.
– Запомните это как следует. Запомните: заранее считать каждого из встречных стражников врагом нельзя ни за что, ведь даже те, кто противостоит нам – виронцы! – закончил он и вновь отыскал взглядом майтеру Мрамор. – Майтера, я потерял ключи. Калитка в сад отперта? Я мог бы пройти в обитель с черного хода.
Майтера Мрамор поднесла к губам сложенные рупором ладони (ладони, с виду неотличимые от принадлежащих женщине-био).
– Сейчас отопру, патера!
– Патера Росомаха, будь добр, продолжи жертвоприношение. Я присоединюсь к тебе, как только смогу.
Постаравшись перенести как можно больше веса на левую, невредимую ногу, Шелк неуклюже спрыгнул с пневмоглиссера и тут же оказался окружен почитателями в зеленых мундирах городской стражи, в пятнистых буро-зеленых конфликт-латах, а большей частью – в ярких рубашках и длинных складчатых платьях, причем зачастую изношенных, истрепанных до предела. Все они прикасались к Шелку, точно к образу божества, в горячих, коротких, не долее пары секунд, речах объявляли себя его вечными приверженцами, соратниками и поборниками, и, наконец, подхватили его и понесли на руках, будто река, вздувшаяся после проливных дождей.
Вскоре у его локтя возникла стена, ограждавшая сад, а впереди, у калитки, показалась майтера Мрамор, машущая ему рукой, и стражники, сдерживающие наседающую толпу прикладами пулевых ружей.
– Я пойду с тобой, мой кальд, – раздался негромкий голос над самым ухом. – Теперь тебе постоянно требуется охрана.
Голос принадлежал капитану, с которым Шелк около четырех утра завтракал в Лимне.
Едва садовая калитка с грохотом захлопнулась за их спинами, в замке со стороны улицы заскрежетал ключ майтеры Мрамор.
– Останься здесь, – приказал капитан латному стражнику. – Не впускать никого. Это и есть твой дом, мой кальд? – спросил он, повернувшись к Шелку и указав в сторону киновии.
– Нет, я живу вон в том, треугольном, – машинально ответил Шелк и лишь после, задним числом, сообразил, что из сада обитель вовсе не выглядит треугольной и сейчас капитан наверняка примет его за помешанного. – Словом, в меньшем. Счастье, что патера Росомаха не запер двери: мои ключи отнял Потто.
– Советник Потто, мой кальд?
– Да, именно. Советник Потто.
Казалось, в этот миг к Шелку разом вернулась вся вчерашняя боль. Кулаки Потто, электроды, черный ящик Песка, исчерпывающие, добросовестные ответы, влекущие за собою лишь новые удары да тычки электродами в пах… Не без труда выбросив дурные воспоминания из головы, Шелк захромал вдоль усыпанной щебнем дорожки. Сопровождаемый капитаном во главе пятерки штурмовиков, он миновал чахнущую смоковницу, в тени которой укрывались жертвенные животные, ждавшие гибели в день похорон Дриадели, беседку, в которой удостоился разговора с Кипридой и нередко болтал с майтерой Мрамор, и ее грядки, и свои собственные кусты ежевики с увядшими плетьми помидоров, не успев даже узнать и заново полюбить все это.
– Оставь своих людей снаружи, капитан. Если угодно, пусть отдохнут в тени того дерева возле калитки.
Неужели они тоже обречены? Стоя у башенки пневмоглиссера, он помянул Сфингу, а павшие в битве от веку считаются принесенными ей жертвами, точно так же, как пораженные молнией считаются жертвами Пасу…
Кухня оказалась в точности такой же, какой Шелк ее оставлял: если Росомаха после переезда в обитель и съел хоть что-нибудь, то явно не здесь. На кухонном столе по-прежнему стояла чашка с водой для Орева, а рядом с нею лежал мяч – тот самый, выхваченный у Бивня.
– А не случись этого, старшие мальчишки непременно бы выиграли, – пробормотал Шелк.
– Прошу прощения, мой кальд?
– Не обращай внимания: это я сам с собой.
Отвергнув предложенную капитаном помощь, он принялся качать рукоять помпы, пока не сумел ополоснуть лицо и встрепанные соломенно-желтые волосы студеной водой, ныне явственно, сколько ни убеждай себя, что это лишь причуды воображения, отдававшей запахами подземелий, намылил голову, ополоснулся и насухо вытерся кухонным полотенцем.
– Не сомневаюсь, тебе, капитан, тоже хочется немного умыться. Прошу, не стесняйся, приводи себя в порядок, а я поднимусь наверх и переоденусь.
Лестница оказалась куда круче, чем ему помнилось; обитель, которую Шелк никогда не считал просторной, словно бы сделалась теснее прежнего. Усевшись на кровать, остававшуюся неприбранной с утра мольпицы, он хлестнул по смятым простыням повязкой доктора Журавля.
Прихожанам Шелк сгоряча обещал предать рубашку и свободные кофейные брюки огню, однако то и другое, пусть грязное и промокшее, осталось практически новым, причем великолепного качества. Отстиранная, такая одежда прослужит кому-нибудь из бедняков около года, если не больше… Рассудив так, Шелк швырнул снятую рубашку в корзину для грязного белья.
Азот, стащенный из будуара Гиацинт, торчал за поясом брюк. Прижав рукоять к губам, Шелк подошел к окну и вновь осмотрел его. Судя по словам Журавля, азот этот вовсе не принадлежал Гиацинт: Журавль попросту отдал его ей на хранение, решив, что ее комнаты с меньшей вероятностью подвергнутся обыску. Сам же Журавль получил азот от некой безымянной тривигантской ханым для поднесения в подарок Крови. Кто же в таком случае ему хозяин? Кровь? Если так, азот следует вернуть Крови всенепременно. Новые покражи у Крови недопустимы: в фэалицу Шелк и так зашел в сем направлении чересчур далеко. С другой стороны, если Журавль имел (а по всему судя, имел) полномочия распорядиться азотом по собственному усмотрению, теперь азот принадлежит ему, Шелку, поскольку получен им в дар от умиравшего Журавля. К примеру, азот можно продать за несколько тысяч карточек, а деньги пустить на благое дело… однако недолгий самоанализ самым наглядным образом продемонстрировал, что Шелк не расстанется с ним ни за какие богатства, пусть даже имеет полное право поступить с ним как пожелает.
Кто-то в толпе за садовой оградой заметил его, стоящего у окна. Люди приветственно завопили, толкая друг друга локтями, кивая в сторону Шелка. Отступив назад, Шелк задернул занавеси и снова окинул пристальным взглядом азот Гиацинт – образчик суровой, безжалостной красоты, оружие, стоящее целой роты городской стражи, клинок, сразивший талоса в подземельях под святилищем Сциллы, тот самый, которым Гиацинт угрожала ему, отказавшемуся возлечь с нею…
Неужто нужда ее вправду была столь велика? А может, она надеялась, отдавшись Шелку, внушить ему любовь, в точности как сам он надеялся (да-да, зерно истины в этой мысли определенно имелось) внушить ей любовные чувства, отказав в домогательствах? Кто такова Гиацинт? Проститутка, женщина, покупаемая на ночь за несколько карточек – другими словами, по цене разума какого-нибудь всеми забытого, жалобно воющего в одиночестве смотрителя вроде того, из подземной башни. Кто таков он? Авгур, представитель высочайшего, святейшего из сословий – так уж ему втолковывали с самого детства…
Авгур, готовый на кражу, лишь бы добыть ровно столько, сколько стоит ее тело. Авгур, готовый посреди ночи забраться в дом человека, с которого только днем бесцеремонно стребовал три карточки. Одна из этих карточек пошла на покупку Орева и клетки для его содержания. Хватило бы всех трех, чтобы купить Гиацинт, чтоб привести ее в старую, тесную треугольную клетку обители авгура с засовами на дверях и решетками на окнах?
Положив азот на комод, он поместил рядом иглострел Гиацинт и четки и снял брюки. Брюки оказались еще грязней, чем рубашка: на коленях грязь вовсе засохла лепешками вроде штукатурки, только благодаря темному цвету ткани не слишком бросалась в глаза. При виде плачевного состояния брюк Шелку пришло в голову, что авгуры, вполне возможно, носят черное не только затем, чтоб, прячась за цветом Тартара, подслушивать разговоры богов, но и потому, что черный особенно выгодно, драматически оттеняет свежую кровь, прекрасно маскируя пятна, которых не отстирать.
Следом за брюками в корзину для грязного белья отправились и трусы, не столь грязные, но в той же мере, что и все остальное, вымокшие под дождем.
Люди простые, грубые зовут авгуров мясниками вовсе недаром: мясницкой работы ему на сегодняшний день предстоит более чем достаточно. Оставив в стороне пагубные склонности к воровству, вправду ли божество наподобие Иносущего ставит авгуров хоть сколько-нибудь выше женщин того же сорта, что и Гиацинт? Могут ли авгуры, будучи лучше людей, которых представляют перед богами, оставаться их представителями? И био, и хемы в глазах богов – создания равно презренные, а по большому счету, чьи взгляды, кроме божьих, стоит принимать во внимание?
И тут Шелк обнаружил, что смотрит прямо в глаза, взирающие на него из мутного, крохотного зеркальца для бритья. Еще мгновение, и под ними, чуть ниже, проступила улыбка – жуткий оскал Мукор.
– А ведь я уже не в первый раз вижу тебя без одежды, – жеманно, с карикатурным кокетством заметила она.
Ожидая увидеть ее восседающей на кровати, Шелк развернулся, будто ужаленный, однако Мукор позади не оказалось.
– Я хотела сказать кое-что насчет моего окна и отца. Ты собирался просить отца запереть мое окно, чтоб я не могла больше выбираться наружу и приставать к тебе.
К этому времени Шелк успел взять себя в руки и, натянув чистые трусы, найденные в комоде, отрицательно покачал головой.
– Нет, вовсе не собирался. Надеялся, что не придется.
– Мой кальд? – донеслось из-за двери в спальню.
– Минутку, капитан, сейчас спущусь.
– Я слышал голоса, мой кальд. Тебе ничто не грозит?
– В этой обители обитают призраки, капитан. Если угодно, взойди наверх, взгляни сам.
Мукор тоненько захихикала.
– Это вот так ты разговариваешь с ними? С теми, которые в стеклах?
– То есть со смотрителями? – А ведь об одном из смотрителей он только что вспоминал… неужто она способна читать мысли? – Да, очень, очень похоже. И сама ты наверняка их видела.
– По-моему, сходства мало.
– Возможно, и так, – согласился Шелк, с немалым облегчением натянув чистые черные брюки.
– Я думала, что сама одной из них тебе покажусь.
Шелк кивнул, признавая ее правоту.
– Да-да… ты пользуешься своим окном, как боги – Священными Окнами. Странно, что мне до сих пор не приходило в голову сей параллели…
Лицо (но вовсе не отражение лица) в зеркале заплясало, закачалось вверх-вниз.
– Так вот, я что хотела сказать: советовать отцу насчет моего окна уже ни к чему. Бесполезно. Вдобавок теперь он убьет тебя, как только увидит. Так велел ему Потто, а он согласился.
Выходит, Аюнтамьенто пронюхал, что Шелк жив и в городе, и вскоре узнает, если еще не узнал, что он здесь. И тогда непременно пошлет сюда оставшихся верными стражников, а может быть, даже солдат…
– Но это неважно. Мое тело все равно скоро умрет, и я стану свободной, как остальные. Тебе не все равно?
– Нет, вовсе нет. Вовсе не все равно. Отчего твое тело должно умереть?
– Оттого, что я больше не ем. Раньше мне нравилось есть, а теперь разонравилось. Свобода куда как лучше.
Лицо Мукор начало меркнуть. Стоило Шелку моргнуть, и в зеркальце не осталось ничего, кроме темных провалов на месте ее глаз, затем дуновение ветерка всколыхнуло занавеси, и провалы исчезли тоже.
– Тебе нужно есть, Мукор. Я вовсе не хочу твоей смерти, – заверил ее Шелк и сделал паузу, надеясь на ответ, однако ответа не последовало. – Я знаю, ты меня слышишь. Ты должна есть.
Еще ему очень хотелось признаться, что он виноват перед нею и перед ее отцом, что непременно загладит вину, пусть даже Кровь после этого убьет его… но было поздно.
Утерев глаза, Шелк вынул из комода последнюю чистую рубашку. Четки с носовым платком отправились в карман брюк, а в другой карман лег иглострел Гиацинт. (Да, иглострел он намеревался вернуть хозяйке при первом же случае, однако сомнительный момент их новой встречи казался невероятно, мучительно отдаленным.) Затем Шелк сунул за брючный пояс азот: возможно, внутренности жертв намекнут, как надлежит поступить с ним далее. Может, все же продать? Едва подумав об этом, Шелк вновь вспомнил о жалобно вывшем лице во множестве стекол, столь схожем с лицом Мукор в его зеркальце, и невольно вздрогнул.
Ну что ж, при чистом воротничке и манжетах ризы поплоше, пожалуй, сойдут. Пора.
Капитан, поджидавший Шелка у подножия лестницы, выглядел почти так же щегольски, как и в том лимнинском заведении… как бишь его? Да, в «Ржавом фонаре».
– Я беспокоился о твоей безопасности, мой кальд.
– Вернее, о моей репутации? Ведь голос ты слышал женский.
– Скорее детский, мой кальд. Девчоночий.
– Если угодно, можешь обыскать верхний этаж, капитан. Обнаружишь там женщину – или ребенка, неважно – будь добр, дай мне знать.
– Забери Иеракс мои кости, если я помышлял о чем-то подобном, мой кальд!
– Ну что она – чадо Иеракса, это уж точно…
Ведущая на Серебристую дверь, как и положено, оказалась заперта на засов. Подергав ручку, Шелк убедился, что замок заперт тоже. Запертым по всей форме оказалось и зарешеченное окно.
– Если угодно, мой кальд, я выставлю здесь караульного из штурмовиков.
Шелк отрицательно покачал головой.
– Боюсь, нам потребуются все твои штурмовики до единого, и даже больше. Тот офицер в пневмоглиссере…
– Майор Циветта, мой кальд.
– Передай майору Циветте: пусть выставит наблюдателей, чтоб вовремя поднять тревогу, если Аюнтамьенто пошлет за мной своих штурмовиков. Полагаю, расставить их нужно в одной-двух улицах отсюда.
– В двух или более, мой кальд, а за их линией организовать патрулирование.
– Прекрасно, капитан. Распорядись, будь любезен. В случае надобности я согласен предстать перед судом, но только если сие восстановит в городе мир.
– Возможно, ты и согласен, мой кальд, но мы – нет. И бессмертные боги – также.
Пожав плечами, Шелк вышел в селларию. Дверь на Солнечную также оказалась заперта на засов и на замок. На каминной полке ждали своего часа два письма: одну из печатей украшали нож с чашей, символы Капитула, другую же – язычок пламени над сложенными горстью ладонями. Отправив письма в просторный карман риз, Шелк проверил, заперты ли выходящие на Солнечную улицу окна.
Пока они скорым шагом шли через сад на улицу, Шелк размышлял о Мукор. О Мукор, и о Крови, доводящемся ей приемным отцом, и о Высочайшем Иераксе, пару часов назад слетевшем с небес за Журавлем и серьезным юным штурмовиком, с которым Шелк и Журавль беседовали в «Ржавом фонаре». Мукор хочется умереть, отдаться во власть Иеракса, а ему, Шелку, придется спасать ее, если получится. В таком случае не ошибся ли он, назвав ее чадом Иеракса? Наверное, нет. Все люди, и женщины, и мужчины – приемные дети богов, а сей бог подходит Мукор куда лучше прочих.