Глава седьмая
Утром Смита приехала в больницу за пару минут до семи. Медсестра и санитар уже пришли в палату Шэннон с тележкой, чтобы перевезти ее в операционную. Мохан и Нандини с осунувшимися лицами едва взглянули на нее, когда она вошла.
– Смитс! – сказала Шэннон. – Как я рада, что ты пришла.
Ее слова развеяли последние остатки недовольства вынужденной поездкой в Мумбаи.
– Я тоже, – сказала она. – Есть новость: слушания сегодня не будет. Я смогу пробыть с тобой весь день.
Краем глаза она заметила, что Нандини развернулась и уставилась на нее, но уже через секунду продолжила спорить с медсестрой на маратхи; Смита поняла лишь пару слов, в их числе – «кровать» и «перевезти». Наконец медсестра произнесла:
– Ача, так и быть. Повезем ее прямо на кровати. Хорошо?
– Хорошо, – с довольной улыбкой ответила Нандини и повернулась к Шэннон. – Тебя повезут в операционную прямо на этой кровати, Шэннон. Перекладывать на тележку не будут.
Шэннон насмешливо покосилась на Смиту. Она словно говорила: видишь, с чем мне приходится иметь дело?
– А нам где ждать? Можно с ней? – спросила Смита Мохана.
– Что? – Он рассеянно посмотрел на нее, словно забыл, кто перед ним. – Да, конечно. – Он повернулся к сестре. – Чало, пойдем.
Шэннон протянула руку Мохану, а санитар тем временем отстегнул кровать на колесиках, крепившуюся к стене.
– Спасибо, друг, – сказала она, – не знаю, что бы я без тебя…
– Не благодари. – Мохан категорично затряс головой. – Скоро увидимся.
– Иншалла, – ответила Шэннон, и Смита улыбнулась, услышав, как спокойно та употребила это слово.
Нандини шла рядом с кроватью, пока Шэннон катили в операционную; Смита и Мохан шли следом. Процессия остановилась у большой металлической двери.
– Дальше можно только пациентам. – Словно готовясь к возражениям, медсестра многозначительно взглянула на Нандини. Но та лишь молча кивнула и сжала руку Шэннон.
– Удачи, – произнесла она.
– Спасибо, Нан. Завтра выезжайте пораньше, хорошо? Заедешь за Смитой, и…
– Шэннон, – хором произнесли Мохан и Нандини, и Шэннон улыбнулась.
– Скоро увидимся, – сказала она. – Вы пока идите перекусите.
Они вернулись в палату Шэннон, по пути рассеянно разговаривая о том о сем. Нандини тут же подошла к окну и встала там, повернувшись спиной к Смите и Мохану. Смита вопросительно взглянула на него, но он, кажется, ее не замечал. Разговор не клеился, и минут через десять Мохан встал.
– Пойду прогуляюсь, йар, – сказал он. – Больничная атмосфера давит.
Смите стало не по себе при мысли, что ей придется остаться наедине с Нандини: Мохан выступал своего рода буфером. Девушка обернулась, и Смита заметила, что ее глаза опухли и покраснели. Она задержала дыхание.
– Нандини, с Шэннон все будет в порядке, – произнесла она.
– Я нужна ей здесь! – горячо воскликнула Нандини. – Врач сказал, она будет долго восстанавливаться. Шэннон рассказывала, что ты родилась в Индии и выросла здесь. Может, ты поедешь в Бирвад одна?
Причина недовольства Нандини была ей понятна, но все равно ее враждебность застигла ее врасплох.
– Я… я уехала из Индии двадцать лет назад еще ребенком. Я даже не уверена, что смогу объясниться с местными на хинди. Я никогда не водила машину по индийским дорогам.
– Смита, – вмешался Мохан, – Нандини это не со зла. Она просто тревожится за подругу. Хай на, Нандини-бхен? Ты же на самом деле не хочешь, чтобы Смита поехала одна?
Прошло несколько секунд. Наконец Нандини кивнула.
– Вот и хорошо, – отрывисто произнес Мохан, словно не заметил, с какой неохотой Нандини отвечала. – Недаром Шэннон нахваливала тебя за профессионализм. Любой может допустить минутную слабость. – Он потер ладони. – Чало, хорошо, что мы все выяснили. Теперь я пойду прогуляюсь. Может, принесу вам чего-нибудь поесть. – Он взглянул на Смиту. – Хочешь что-нибудь? Взять тебе завтрак?
Смита встала.
– Вообще-то, если ты не против, я пройдусь с тобой. Подышу воздухом.
Мохан взглянул на Нандини.
– Тик хай? Звони, если возникнут проблемы.
Но Нандини, кажется, была только рада избавиться от Смиты; видимо, их неприязнь была взаимной.
– Да-да, идите, – закивала она. – Я позвоню, если будут новости.
– Шэннон пока даже не ввели наркоз. Нам тут еще несколько часов сидеть.
На выходе из больницы в нос ударил соленый морской воздух; Смита сделала глубокий вдох.
– Какое красивое место для больницы, – сказала она.
Мохан с любопытством на нее посмотрел.
– Хочешь сходить посмотреть на море?
– А можно? С радостью. Ведь мне завтра уезжать и работать. – Она услышала недовольство в своем голосе и смущенно закусила щеку.
– Конечно. Пойдем.
Мохан шел по внешней стороне тротуара, ближе к проезжей части; Смита улыбнулась этому машинальному проявлению учтивости. Когда они жили в Мумбаи, папа тоже всегда так делал.
– Правильно ли я понял: ты не очень хочешь ехать в Бирвад, какова бы ни была причина? – спросил Мохан. Его тон был спокойным и дружелюбным.
Она заколебалась.
– Если честно, не хочется так долго торчать в машине с Нандини, – наконец ответила она. – Я ей, кажется, совсем не нравлюсь.
– Ерунда, – ответил Мохан. – Не в этом дело. Ты ее не понимаешь. Она просто не хочет оставлять Шэннон. Видимо, считает, что я не в состоянии о ней позаботиться. – Он улыбнулся. – Можно вопрос?
– Конечно.
– Ты… Я заметил, что ты расстроилась, когда Шэннон попросила тебя сделать репортаж вместо нее. Так почему ты согласилась приехать? Раз ты не хочешь написать об этой истории?
Смита вздохнула.
– Я думала, она просит меня приехать и побыть с ней в больнице. Если бы я знала, что с ней все в порядке, что у нее есть ты и Нандини, я бы…
– Ты бы что? Не приехала?
Задумавшись над его вопросом, она увернулась от протянутой руки торговца, вручившего ей дольку апельсина.
– Нет, наверное, я бы все равно приехала, раз некому было ее заменить, – наконец проговорила она. – Но я бы предпочла, чтобы меня предупредили.
Он кивнул.
– Видела бы ты свое лицо, когда Шэннон попросила тебя поехать в Бирвад. – Он скорчил такую гротескную рожу, что Смита рассмеялась.
– Неужели я так выглядела?
– Хуже. – Он снова изобразил вытянутую скорбную мину.
– Кстати, прости за смену темы – мне надо купить одежду на завтра. Есть тут магазины с традиционной одеждой?
– Мы в Брич Кэнди, Смита. При желании здесь можно купить новых бабушку с дедушкой. – Он указал на вход в парк.
У Смиты перехватило дыхание при виде темно-розовых кустов бугенвиллеи. За ними виднелась тонкая серая полоска Аравийского моря. Высокие кокосовые пальмы выстроились вдоль аллеи, ведущей к деревянным скамейкам с видом на море.
– Красота, – ахнула она. – Потрясающе.
Мохан просиял.
– Спасибо, – тихо ответил он, словно она похвалила обстановку его квартиры. – Сюда нужно приходить на закате. Это рай на земле.
Она вспомнила все самые прекрасные и волшебные уголки, где ей довелось побывать: Капри, Сен-Тропе, Парос. Этот парк хоть и был живописным, но едва ли мог сравниться с ошеломляющей красотой тех мест. Но в центре грязного многолюдного метрополиса он действительно казался раем. На каменных скамейках сидели пожилые парочки, мимо торопливо проходили обеспеченные жители района, старый садовник поливал цветы в горшках, стоявших вдоль аллеи. Но больше всего ее поразили женщины средних лет, пухлые, как пампушки; тряся животами, они бегали трусцой в теннисных туфлях и сари. Эта картина была настолько типичной для Мумбаи – или Бомбея, как продолжали называть его родители. Да, это был папин Бомбей – космополитичный и элегантный, но все же отстающий от остального мира на несколько шагов.
Она кивнула.
– Так и есть.
Мохан удивленно повернулся к ней, и она поняла, что он не ожидал, что она с ним согласится, и уже приготовился спорить. Неужели вчера она показалась ему такой несносной, что он теперь всегда был настороже? Она испытывала к родному городу сложные чувства. Жаль, что он уловил лишь неприязнь.
Мохан указал на скамейку в тени.
– Присядем? Солнце уже парит.
Над ними пела птичка; Смита посмотрела вверх, но не увидела ее.
– Хорошо поет, – пробормотала она.
– Это редкость, – ответил Мохан. – Здесь в основном вороны живут. Они выгнали других птиц. Теперь разных птиц можно встретить только здесь, в богатых кварталах, да и то нечасто. А вот в Дадаре водятся попугаи.
– У тебя в Дадаре своя квартира?
Он покачал головой. – Нет, я снимаю комнату у семьи парсов. Мы вместе учились в колледже с их сыном, но он живет в Бангалоре. Меня все устраивает: у меня своя комната, а тетя Зарина каждый день присылает мне в офис горячий обед.
– А все потому, что ты не любишь жить один? – Смита вспомнила их недавний разговор.
Мохан пристыженно кивнул.
– Да. А еще здесь очень дорогие квартиры. Если бы мы жили в Лондоне или Нью-Йорке, такие цены еще можно было бы понять… Но в этом городе с его ужасным воздухом и дорогами? Абсурд.
– То есть теперь ты недоволен Мумбаи? – поддразнила Смита. – Мне казалось, ты любишь этот город.
– Люблю, – поспешно оправдался он. – Но любить не значит не замечать недостатки. Любят не за что-то, а вопреки.
Она кивнула. Они сидели в тишине и смотрели на море. Смита вспомнила, как они ездили на побережье в сезон муссонов; океан вздымался и рассыпался брызгами, завораживая ее яростью и мощью.
– А ты? Ты живешь с родителями? – спросил Мохан.
– Шутишь? – Слова преждевременно слетели с языка. Она заметила обиду на его лице и напомнила себе, что ситуация, когда незамужняя женщина не живет с родителями, для индийца является такой же странной, как для нее – совместное проживание взрослого мужчины с родителями. – Нет, – добавила она. – Моя мать умерла. Восемь месяцев назад.
– Сочувствую, – тихо ответил он.
Смита заморгала, пытаясь овладеть эмоциями и глядя прямо перед собой.
– Мне очень жаль, – сказал Мохан через несколько минут. – Не знаю, что бы я сделал, случись что с моей матерью.
Она кивнула, не в силах произнести то, о чем думала, – что мамин рак и скоропостижная смерть были горем вдвойне оттого, что она умерла, так и не увидев Индию снова. Это новое горе стало отголоском прежнего, словно мама умерла не раз, а два. В Америке им удалось встать на ноги, но это не облегчило тягот и одиночества изгнания. Оборвалась папина перспективная научная карьера, а в первые два года Рохит не хотел приглашать своих белых одноклассников в их скромную квартиру после того, как один мальчик скривился и заявил: «Фу. Тут все провоняло карри». Смита выросла тихой и замкнутой, совсем непохожей на веселого общительного ребенка, которым когда-то была.
– Где они живут? – спросила она. – Твои родители.
– В Сурате. Это примерно в пяти часах отсюда.
– Часто к ним ездишь?
Он пожал плечами.
– Не очень. Когда папа вышел на пенсию, они купили дом в Керале и теперь подолгу живут там. А я работаю с утра до ночи.
– А сейчас не хочешь к ним съездить? У тебя же отпуск на две недели.
Мохан сцепил руки за головой и потянулся.
– Они сейчас уехали. Обычно я езжу на несколько дней, проверяю дом. Но тут Шэннон нужна помощь, и я даже не знаю.
– Шэннон… Может, позвоним Нандини?
– Сейчас. – Мохан замолчал. – Я восхищаюсь Нандини. Судя по тому, что Шэннон рассказывала, она настоящий профессионал. Но с тех пор, как Шэннон попала в больницу, она слегка пагаль, понимаешь?
– Пагаль?
– Рехнулась. – Он покрутил пальцем у виска – жест, понятный во всем мире.
– У меня такое впечатление, что она меня терпеть не может, – заметила Смита. Ей стало легче, когда она сказала об этом вслух.
– Не говори глупости. Я же говорил. Она просто перенервничала. – Он тяжело вздохнул. – Будет лучше, если она уедет из города. Без ее истерик мне в больнице будет намного проще.
– Тоже ненавижу истерики. Поэтому и не хочу с ней никуда ехать.
– Понимаю. Но Шэннон очень ее уважает. – Мохан потеребил нижнюю губу. – Сколько дней вас не будет, как думаешь?
– Не знаю. Утром говорила с редактором. Он хочет минимум две статьи. – Смита вдохнула. – Я сегодня взяла с собой ноутбук. После обеда поработаю в больнице. Мне нужно прочитать предыдущие репортажи Шэннон и, наверное, еще раз поговорить с Анджали.
Мохан вскинул брови.
– У Нандини вся эта информация есть, йар. Не беспокойся. – Он встал со скамейки. – Наверное, пора нам возвращаться. Но сначала зайдем в магазин за одеждой.
– Да нет, не надо, – торопливо сказала Смита. – Одежду я потом могу купить. Не хочу тебя напрягать.
– Ой, Смита, – рассмеялся Мохан, – пожалей меня. Не хочу пока возвращаться в больницу. Операция займет несколько часов.
Они направились к выходу из парка. Мохан позвонил Нандини.
– Все хорошо? – спросил он ее на хинди. – Отлично, отлично. Мы придем через пару часов. Но ты звони, если что-то понадобится, ача?
Оказалось, Смита не зря позвала Мохана с собой по магазинам. Продавец смерил ее взглядом и тут же начал предлагать ей самые дорогие и броские наряды. Смита пыталась возражать, но продавец не обращал на нее внимания. Через пару минут Мохан вмешался.
– Бхай, мэмсахиб не на свадьбу собралась. Она едет в деревню в гости к очень бедным людям. Ей нужен самый простой костюм из чистого хлопка.
Продавец так расстроился, что Смита чуть не прыснула, глядя на него.
– Может, мадам лучше пойти в «Кхади Бхандар», – буркнул он себе под нос, но громко, чтобы они услышали. Потом все же позвал Смиту за собой. – Пойдемте, мадам.
В итоге они купили четыре одинаковых шальвар-камиза – однотонных, разных цветов.
– Вчера я ходила за покупками на дамбу, и там было все то же самое, – заметила Смита.
Мохан раздраженно качнул головой.
– Все они мошенники. На Колабе хуже всего, там больше всего иностранцев. Любого готовы ободрать.
Смита улыбнулась.
– Я выросла на Колабе, – сказала она. – За двадцать лет там ничего не изменилось.
– Правда? На какой улице?
Она прокляла свою болтливость. На противоположной стороне улицы стояла женщина с деревянной тележкой.
– О, – воскликнула Смита, – горячая жареная кукуруза в початках с лаймом! Сто лет ее не ела. – Она взглянула на Мохана. – Купим?
Она поняла, что от Мохана не ускользнула ее попытка сменить тему, но он лишь пожал плечами и ответил:
– Конечно.
Глядя, как жадно Смита грызет кукурузу, старуха улыбнулась. Смита заметила, что Мохан на нее смотрит.
– Извини. Обычно я не ем уличную еду, боюсь отравиться. Но я всегда любила специи, которыми они натирают початки.
Мохан потянулся за кошельком, но Смита его остановила.
– Я сама заплачу, – сказала она. – Я обменяла деньги…
– Смита, – прервал ее Мохан, – ты моя гостья.
– Да, но… – Тут вмешалась старуха-продавщица, и Смита вздрогнула от неожиданности.
– Пусть мужчина платит, детка. Таков обычай.
– Видишь? – улыбнулся Мохан. – Слушай старших.
У стойки в приемной больницы Мохан улыбнулся дежурной и показал листок бумаги.
– Пропуск от врача, – сказал он.
– А у мадам? – спросила дежурная. Та же, что заставила ее ждать в приемной накануне.
Перемена в Мохане была едва заметна; он слегка расправил плечи.
– Все в порядке. Она со мной.
– Да, сэр, но часы посещений…
Он остановился и пристально посмотрел на женщину, сидевшую за стойкой.
– Все в порядке, – повторил он, и женщина кивнула. – Пойдем, – сказал он, взял Смиту за локоть и подтолкнул к лифтам. Она прекрасно понимала, что за сцена сейчас развернулась на ее глазах. Она украдкой покосилась на Мохана, поразившись произошедшей в нем перемене.
– Знаешь, – сказала она, пока они ждали лифта, – я бы хотела посидеть в столовой и поработать пару часов.
– Да, конечно, – ответил Мохан. – Как будут новости, я позвоню или приду за тобой. Но ждать еще несколько часов.
Он проводил ее до столовой.
– Звони, если что-то понадобится.
– Мохан. Хватит вести себя как мама-курица, йар.
Он поднял брови, услышав от нее свое любимое словечко, улыбнулся и ушел.
Смита включила компьютер и посмотрела на часы. В США была поздняя ночь, но ее отец поздно ложился. Она набрала его номер.
– Привет, бета, – услышала она голос отца. – Как отдыхаешь?
– Отлично, папа, – как легко ложь слетела с языка. – Я даже думаю остаться здесь еще примерно на неделю.
– Правда? – Несмотря на помехи на линии, она услышала удивление в его голосе. – Там так красиво? Мне всегда говорили, что это дивное место. Мама мечтала там побывать.
– Правда? – Почему он раньше об этом не говорил?
– Да. Не хотел говорить тебе до отъезда. Чтобы ты… не грустила. Отдохни как следует, бета. Я за тебя волнуюсь, ты слишком много работаешь.
Она подождала, пока пройдет комок в горле.
– Не больше твоего, – ответила она.
– Да что там я, бета, я уже старик, седой как лунь. Будущее за вами с Рохитом.
Хотя отец прожил в Америке двадцать лет, у него по-прежнему проскальзывали словечки из британского колониального диалекта. Смита с братом пытались его перевоспитать, но это было бессмысленно.
– А как там Рохит? – спросила она. – И малыш Алекс?
– Этот толстый маленький негодник? Ты бы знала, что он мне вчера сказал.
И папа принялся рассказывать историю об очередных проделках внука. Смита, как всегда, поблагодарила небеса за то, что Рохит произвел на свет потомство и подарил родителям внука. Ей никогда не хотелось иметь детей, а страхов ее одиноких сверстниц по поводу «тикающих часиков» она не разделяла. Алекс стал подарком не только для ее родителей, но и для нее.
Закончив разговор, Смита просмотрела почту и оставила сообщение Анджали с просьбой ей позвонить. Она читала статьи Шэннон о Мине, когда адвокат перезвонила и сказала, что в Бирвад надо выезжать уже завтра.
– Судя по всему, решение вынесут со дня на день. А вы вроде бы хотели заранее взять интервью у Мины и ее братьев.
– Да, я так и планирую.
– И обязательно поговорите с Рупалом. Деревенским головой.
– Как раз про него читаю, – ответила Смита.
– Он настоящий мерзавец, поверьте моему слову. Именно он за всем этим стоит.
– А братья?
– Пах, – презрительно фыркнула Анджали. – Они просто невежественные крестьяне. Но этот человек… Он чудовище.
Монстр. Демон. Сатана. Смите часто приходилось сталкиваться с этими словами в работе: люди охотно навешивали эти ярлыки, пытаясь объяснить чудовищные поступки. После каждого случая массовой стрельбы в Америке стрелявшего моментально объявляли сумасшедшим монстром; никто не хотел рассматривать его преступление в контексте культуры, боготворившей оружие. Когда полицейский стрелял в чернокожего, его пытались выставить паршивой овцой. Но как быть с миллионами солдат, на первых взгляд нормальных, которых вербовали в армию, чтобы убивать незнакомых людей на войне? Неужели они все чудовища? Как пугающе легко миллионы людей соглашались участвовать в геноциде и в Холокост, и при разделе Индии. Похоже, превратить человека в убийцу ничего не стоило; это происходило мгновенно, как поворот ключа в замке. Достаточно было использовать ключевые слова. Бог. Родина. Религия. Честь. Нет, проблема не в людях, подобных Рупалу. Проблема в породившей их культуре.
– Вы слушаете? – в трубке раздался нетерпеливый голос Анджали.
– Да. Слушаю.
– Хорошо. Тогда будем на связи.
– Анджали. Погодите.
– Да?
– Какая она? Мина.
Последовала долгая тишина.
– Самая храбрая клиентка, храбрее я не знала, – наконец ответила Анджали. – Но по ней этого не скажешь.
– А в чем эта храбрость заключается?
Анджали тяжело вздохнула.
– Вы хоть представляете, чем она рисковала, подавая в суд на братьев? Нам пришлось давить на полицию, чтобы они открыли дело. Когда я впервые ее увидела, она была при смерти. Она пыталась спасти мужа и получила сильные травмы. Сначала подожгли его, потом пытались помешать его младшему брату спасти Мину.
– Фотография в газете…
– Да. Она изуродована.
– И ничего сделать нельзя? Как-то помочь?
– Чтобы она выглядела более презентабельно? Вы это имеете в виду? А смысл? – Анджали явно разозлилась. – Думаете, кто-то еще женится на этой бедняге? Думаете, соседи когда-нибудь с ней заговорят? Она навсегда останется парией, этого не изменить.
– Тогда зачем подвергать себя лишнему испытанию и подавать в суд?
Повисла напряженная тишина. Наконец Анджали заговорила, произнося каждое слово медленно и отчетливо:
– Чтобы появился прецедент. Чтобы следующему выродку, который захочет сжечь женщину живьем, было неповадно. Чтобы запереть этих монстров за решетку до скончания дней. Надеюсь, так и будет. Вот зачем. Жизнь Мины уже не станет лучше. Соглашаясь участвовать в процессе, она об этом знала. Поэтому она – самая храбрая моя клиентка. Теперь понимаете?
– Понимаю, – пробормотала Смита.
Закончив разговор, она закрыла глаза, обдумывая все, что ей рассказала Анджали. А когда открыла, перед ней стоял Мохан и хмуро на нее смотрел.
– Привет, – тихо произнес он.
От страха она наклонилась к столу.
– Что-то случилось? – прошептала она. – Шэннон?
– Ее уже перевели из операционной, – сказал он. – Она отдыхает. Операция прошла быстрее, чем планировали. Все хорошо.
– Слава богу.
Мохан кивнул.
– Зашел тебе сообщить. Работай дальше, еще увидимся. – Он повернулся к выходу, но вдруг остановился, заметив на экране ноутбука фотографию Мины. – Это она? Мина?
Смита кивнула. Мохан присвистнул.
– Бедная женщина. Ее… Столько шрамов. Лицо как карта.
«Какое точное сравнение, – подумала Смита. – Карта, начерченная жестоким картографом-женоненавистником».
Мохан сел напротив.
– Можно ли привыкнуть к таким ужасам? Ведь по работе ты наверняка часто с таким сталкиваешься?
Она покачала головой, не в силах ответить. Куда бы она ни поехала, сезон охоты на женщин был открыт везде. Изнасилования, женское обрезание, сожжение невест, домашнее насилие – везде, в любой стране над женщинами издевались, изолировали и затыкали им рты; сажали за решетку, контролировали, наказывали и убивали. Иногда Смите казалось, что вся история человечества написана женской кровью. Мохан, безусловно, был прав: чтобы ездить в отдаленные уголки планеты и рассказывать истории этих женщин, требовалась определенная отстраненность. Но можно ли к этому привыкнуть? Нет, привыкание – совсем другое дело. Вся ее репортерская деятельность не будет стоить и выеденного яйца, если она привыкнет к несправедливости, причиненной таким, как Мина.
– Я… нет, не думаю, что можно привыкнуть, – ответила она. – Но я никогда не задерживаюсь в одном месте надолго, не вовлекаюсь, понимаешь?
Он нахмурился.
– А это хорошо?
– Дело не в том, хорошо это или плохо. Такая у нас работа.
– Ясно. – Он кивнул. – Что ж, не буду тебе мешать. Увидимся.
Смита проводила его взглядом, заметила, что он идет вприпрыжку, развернув ладони назад. Потом вернулась к экрану и продолжила читать о несчастной разрушенной жизни Мины.
