Глава шестая
Смита узнала сундук из красного дерева в гостиной Пушпы. Они с Чику забирались в него, играя в прятки, а Рохит – он был на два года их старше – топал ногами по мраморному полу и притворялся, что не видел, куда они спрятались.
– Я помню этот сундук, – сказала она. – Мы с Чику…
– Спасибо, – ответила Пушпа, села в кресло и жестом пригласила Смиту сесть напротив. – Что будешь пить? – вежливо спросила она. – Чего-нибудь горячего? Или холодного?
– Ничего, спасибо, – ответила Смита, не желая превращать этот визит в светский. Она оглядела комнату, где так часто бывала в детстве.
– Вы по-прежнему живете в Штатах? – спросила Пушпа. Ее голос звучал дружелюбно, но в глазах читалось отсутствие интереса. Когда-то Смита обожала тетю Пушпу; из всех взрослых та была ее любимицей. Теперь она недоумевала, почему та ей нравилась.
– Да. Я живу в Нью-Йорке.
– Понятно. Мы там были. Много раз.
Смита кивнула.
– Хорошо, – туманно ответила она. – Понравилось?
Дома ли муж Пушпы? Как его звали? Имя стерлось из памяти.
Пушпа поморщилась.
– Кое-что понравилось. Но слишком много у вас там темных на улицах, от них одни проблемы.
– Простите?
– Ну этих… Как вы их зовете? Черных.
– Вы имеете в виду афроамериканцев.
Ну разумеется, Пушпа расистка. Чему удивляться?
Пушпа напряглась. Откинулась на спинку кресла.
– А ты как? Замужем?
– Нет, – ответила Смита. – Не замужем. А как…
– И проблем нет?
Смита растерянно уставилась на женщину, но потом поняла, что она имеет в виду. Папины друзья-индийцы часто использовали этот эвфемизм – «проблемы», – говоря о детях.
– Нет, – ответила она.
– Сочувствую, – сказала Пушпа, точно бездетность Смиты была трагедией.
Смита разозлилась.
– А как дела у Чику? – спросила она, желая сменить тему. Пушпа просияла.
– У него все хорошо, – ответила она. – Он очень известный адвокат. Теперь все зовут его Четан. Мы уже не называем его Чику. Все-таки он выступает в Верховном суде! Они с женой живут в районе Кафф-Парад. Детей у них трое, все мальчики, бог миловал. Я его женила сразу после колледжа.
«Не только расистка, но и сексистка», – подумала Смита.
– Рохит тоже женился, у него сын, – сказала Смита. – Помните моего брата Рохита?
Пушпа пробормотала что-то невнятное и уставилась на балкон. С улицы доносились крики мальчишек, игравших в крикет. «Мяч, мяч, мяч!» – вопил один из них.
– А из какой семьи… Что за девушка его жена? – спросила миссис Патель.
«Она знает, – подумала Смита. – Она все помнит». Сделав над собой усилие и стараясь говорить нейтральным тоном, она ответила:
– Американка, разумеется. Очень красивая.
– А она не из этих… Как вы их называете… Африканцы?
Смита с трудом боролась с неприязнью.
– Нет, Эллисон белая. – Невестка ее была ирландкой, дочерью эмигрантов в первом поколении с волосами такими же темными, как у нее. Но в Смите вдруг взыграла детская обида и возникло иррациональное желание произвести впечатление на Пушпу, представив Эли белой костью. – Блондинка. С голубыми глазами. Из очень богатой семьи.
Пушпа была сражена.
– Вах, – ахнула она.
Смита мрачно улыбнулась.
– Слышали об «Эппл»?
– А то, – рассмеялась Пушпа. – Мы не настолько отсталый народ. Все знают «Эппл»! У моего Четана три айфона.
Смита кивнула.
– Так вот, отец моей невестки – один из руководителей фирмы «Эппл». Вы бы видели приданое, тетя. – Она бесстыже врала и недоумевала, зачем пытается впечатлить эту ужасную женщину.
– Очень хорошо! – Пушпа кивала, как корова на лугу. Ее глаза на миг задержались на лице Смиты, а потом она потупилась. – А родители? – спросила она. – Они здоровы?
Подступили слезы, и Смита возненавидела себя за это.
– Мама умерла восемь месяцев назад, – сказала она.
– Соболезную, – бросила Пушпа, словно речь шла о смерти почтальона, а не женщины, которая когда-то была ее лучшей подругой.
Смита почувствовала, как в ней заклокотал гнев.
– Мама прожила счастливую жизнь. Но ни на минуту не переставала скучать по этому городу, – тихо проговорила она. – Она скучала по нему всю жизнь.
Пушпа уставилась на свои руки.
– Как можно скучать по Индии, переехав в Америку? – сказала она.
«Ах ты тварь! – подумала Смита. – Злобная тварь».
– Переехавшие по своей воле, может, и не скучают, – ответила она. – Но те, кого выгоняют из собственного дома…
Пушпа подняла голову.
– Не будем о прошлом. Что толку рыдать над разбитым корытом.
При слове «рыдать» что-то в Смите надорвалось. Она вспомнила, как в первые месяцы после переезда в Огайо они с Рохитом приходили домой из школы, а мама встречала их заплаканная, безразличная. В случайно подслушанных спорах мама упрекала отца, что тот притащил их в холодный край, где вечная зима. А папа поначалу отвечал тихо, пристыженно, но потом его голос становился все громче и резче.
– Вам легко говорить, тетя Пушпа, – гневно ответила Смита. – Не вам пришлось срываться с места. До самой смерти мать не понимала, почему вы тогда нас предали.
– Не говори ерунду, – ответила Пушпа. – Ты как отец, в самом деле. Только и знаешь, что других винить в своих проблемах.
На лбу у Смиты забилась жилка. Она впервые слышала, чтобы о ее отце отзывались столь пренебрежительно.
– Вы лжете, – выпалила она. – Мой папа… Он в тысячу раз благороднее любого из вас. – Произнеся эти слова, она вдруг поняла, зачем пришла в дом этой кошмарной женщины: чтобы сказать ей в лицо то, что папа всегда стеснялся высказать в силу воспитания.
Пушпа помрачнела.
– Ты сюда приехала спустя столько лет воду мутить? – прошипела она. – К чему этот спектакль, это шоу? Приходишь ко мне на порог и грязью меня поливаешь? У вас в Америке так принято обращаться со старшими?
Смита наклонилась вперед.
– Нет, – медленно ответила она, пристально глядя на старуху. – А у вас в Индии так принято обращаться с детьми?
Пушпа потрясенно ахнула и вскочила.
– Убирайся. Уходи. Прочь из моего дома!
Смита вытаращилась на Пушпу и вдруг пришла в ужас от того, какой оборот принял их разговор.
– Тетя, давайте не ссориться, – сказала она. – Я пришла, чтобы узнать кое о чем. Хотела, чтобы мы поговорили… Пожалуйста.
– Джайпракаш! – завопила Пушпа. – Ты где?
В комнату торопливо вошел старик с темной кожей – повар; Пушпа повернулась к нему и сказала:
– Проводи мэмсахиб до двери.
Старик растерянно переводил взгляд с хозяйки на хорошо одетую молодую женщину. Смита подняла руки и встала.
– Не утруждайтесь, – сказала она слуге. – Я найду выход.
Возвращаясь к дамбе, Смита едва волочила ноги и злилась на себя за импульсивный поступок, ужасаясь, как легко миссис Патель удалось обвинить ее в том, в чем она была совсем не виновата. Чего она вообще надеялась добиться этим дурацким визитом? Пристыдить Пушпу, заставить ее извиниться и потом рассказать об этом папе, напомнить миссис Патель, что прошлое рано или поздно ее настигнет? В итоге перед ней захлопнули дверь – уже во второй раз.
«И почему меня это удивляет?» – спросила она себя, переходя улицу. Она давно работала журналисткой и знала, как легко люди придумывают оправдания своим прошлым проступкам. Никто по доброй воле не назначит себя злодеем в своей жизненной истории. С чего она решила, что Пушпа не спит ночами из-за случившегося с их семьей? С какой стати ей переживать из-за прошлого, когда на обломках старого города каждый день возводят новый Мумбаи? «Смотри в будущее, дочь, – говорил ей отец. – Думаешь, почему пальцы твоих ног смотрят вперед, а не назад?»
Вернувшись на рынок, Смита зашла в магазин одежды купить подходящие платья для поездки в Бирвад, но продавец первого магазина вел себя так подобострастно и навязчиво, что она сразу вышла. Она устала; придется пойти за покупками завтра, когда в больнице выдастся свободная минутка. Должны же быть рядом с больницей магазины. А пока ей хотелось перекусить и скорее лечь спать. Но при мысли, что придется ужинать одной в роскошном великолепии «Тадж-Махала», ей стало одиноко, и она пошла дальше по улице в поисках ресторана, рассчитанного на западных туристов, которых здесь было множество. Наконец зашла в кафе «Леопольд» и села за столик с видом на дамбу.
Она заказала сэндвич у пожилого официанта и, потягивая пиво, огляделась по сторонам и заметила в стенах «Леопольда» отверстия, похожие на пулевые. Она заморгала и вспомнила. Ну разумеется. «Леопольд» был одной из целей террористов в три страшных дня, потрясших Мумбаи в ноябре 2008 года. Ее поразило, что администрация ресторана решила не маскировать историю и сохранить пулевые отверстия как постоянное напоминание о тех мучительных днях. Как правило, после таких трагедий мир предпочитал жить дальше и не оглядываться. В США это случалось после каждой школьной стрельбы: лавина репортажей, лицемерные твиты «Наши мысли и молитвы с вами», предсказуемые призывы к ужесточению контроля за ношением оружия, реформам – и тишина. Родители и выжившие после стрельб горевали в одиночку, навек отстав от мира, который двигался дальше как ни в чем не бывало. Кровавые пятна со стен оттирали, начинался новый школьный день.
В ноябре 2008-го Смита навещала родителей и брата в Огайо. Они вчетвером сидели, приклеившись к экрану, где вещали репортеры «Си-эн-эн»: группировка из Пакистана расстреливала город и подожгла «Тадж-Махал». Рохит оторвался от телевизора и произнес с такой ненавистью, что Смита и ее родители невольно повернулись к нему:
– Так им и надо. Надеюсь, они сожгут весь город.
– Бета, – задумчиво сказал отец, – желать зла миллиону невинных людей – грех.
Рохит покачал головой и вышел из комнаты.
Позже тем вечером, когда родители легли спать и они с Рохитом вдвоем сидели перед телевизором, она попыталась с ним поговорить. Но он лишь показал на экран, где транслировали «Ежедневное шоу».
– Хочу посмотреть, – коротко сказал он, и Смита уступила.
Подошел пожилой официант и принес сэндвич.
– Вы у нас впервые? – спросил он и кивнул на стену с отверстиями от пуль.
– Да. Вы были здесь, когда это случилось?
– Да, мэм. Господь был со мной в тот день. Я поднялся на балкон. А вот двум моим коллегам не повезло. Как и многим нашим клиентам.
Сколько раз ей приходилось слышать вариации этой фразы – простые смертные пытались решить неразрешимую загадку: почему они выжили, а другие погибли. О какой бы катастрофе ни шла речь – крушение самолета, землетрясение, массовое убийство, – выжившие считали своим долгом выявить причину и закономерность, почему судьба пощадила именно их. Смита же не видела никакой закономерности: она верила, что жизнь – цепочка случайных событий, зигзаг совпадений, ведущих к выживанию или смерти.
Официант накинул посудное полотенце на правое плечо.
– Эти выродки даже заходить не стали, – сказал он. – Просто встали на пороге и осыпали нас градом пуль, как мы с вами осыпаем детишек конфетами на Дивали. – Он на минуту прикрыл глаза. – Кровь была повсюду, люди кричали, прятались под столами. Потом они кинули гранату. Представляете, мэм? Гранату в ресторан. Что за люди способны на такое?
«Всякие люди», – хотелось ответить ей. На первый взгляд обычные люди, что встают по утрам, завтракают, улыбаются соседям и целуют детей, уходя на работу. Люди, которые ведут себя так же, как мы с вами. Пока не попадают в капкан идеологических убеждений или в их жизни не случается что-то такое, что провоцирует у них желание переформатировать мир или сжечь его дотла.
Официант, должно быть, заметил выражение, промелькнувшее на ее лице – смесь отвращения и фатализма, – и тихо спросил:
– То же зло случилось и в вашей стране, верно? Одиннадцатого сентября.
– Как вы поняли, что я из Америки?
Он широко улыбнулся, продемонстрировав желтые от никотина зубы. – Я тридцать лет здесь работаю, мэм. К нам ходит много иностранцев. Я признал Америку, как только вы открыли рот.
«Я признал Америку», – сказал официант. Не «понял, что вы американка», а «признал Америку». Смита вдруг почувствовала, что он прав. В тот момент она и впрямь была Америкой, словно кости ее были слеплены из красной земли Джорджии, а в жилах текла голубая вода Тихого океана. Она была Америкой и всем, из чего та состояла: Уолтом Уитменом и Вуди Гатри, заснеженными вершинами Скалистых гор и дельтой Миссисипи, Старым Служакой из Йеллоустоуна. А город, где она родилась, казался таким чужим, что она готова была заплатить любые деньги, чтобы телепортироваться в свою тихую аскетичную квартиру в Бруклине.
– А зачем вы приехали в Мумбаи? – спросил официант, и от его разговорчивости Смите вдруг стало не по себе. – Отдыхать или работать?
– Работать, – коротко ответила она.
Он, должно быть, почувствовал ее нежелание продолжать разговор и отошел от стола; к нему вернулась прежняя формальность.
– Приятного пребывания в Мумбаи, – откланялся он.
Заплатив по счету, она еще долго сидела в кафе и проигрывала в уме разговор с тетей Пушпой. Смита была журналисткой, но Пушпа каким-то образом сумела перехватить инициативу в разговоре. Молли, репортерша «Эн-би-си», однажды сказала: «Главное правило тележурналистики – никогда, ни в коем случае не отдавать микрофон герою репортажа, держаться за микрофон всеми силами». Что ж, старая Пушпа Патель, которая, насколько Смита знала, ни дня в жизни не работала и уж точно никогда не брала интервью у диктаторов и лидеров государств, сумела отнять у нее микрофон. Завтра она будет злорадно пересказывать эту историю всем их бывшим соседям – ох уж эта Смита, недоразумение, а не девчонка; да как она осмелилась заявиться к ней, Пушпе, на порог и еще оскорблять ее! Но Пушпа поставила ее на место. Правду говорят: в одну реку дважды не войдешь. Однажды Мумбаи выбросил ее на берег – и только что сделал это снова. Шэннон прожила в Индии всего три года, и то у нее были Мохан и Нандини, которые стояли за нее горой. Смита здесь родилась, но в двадцатимиллионном городе не было ни одного человека, кому она могла бы позвонить. Бежав из Индии, она потеряла все связи со школьными друзьями. В последние годы многие ее бывшие одноклассники нашлись в соцсетях; некоторые и с ней пытались связаться, но она не отвечала на сообщения. Она не вынесла бы их любопытства и расспросов. Родители тоже перестали общаться с родственниками из Мумбаи, которых у них здесь было немало. С таким же успехом она могла очутиться в Найроби или Джакарте – никакой разницы.
Она вышла из ресторана и пошла в отель пешком. Как галдящие птицы на закате, горланили торговцы. Саронги и курты! Кожаные сумочки, духи! Они хотели, чтобы она все это купила. Она же не поддавалась на их уговоры и старалась не смотреть им в глаза.
Когда она дошла до «Тадж-Махала», уже стемнело. Несмотря на усталость, она ненадолго задумалась, не перейти ли на противоположную сторону улицы и прогуляться к морю и пирсу Веллингтона, миновав арку «Ворота Индии» и полюбовавшись морским пейзажем своего детства. Вместо этого она прошла сквозь металлоискатель на входе в «Тадж-Махал» – («Его установили после террористических атак 2008 года», – извиняющимся тоном сообщила Смите девушка с ресепшен, когда та заселялась) и поднялась на лифте в номер.
