Говорит правду как дышит
«Я вся состою из слез», – думает Насиба. Квартира пахнет залежавшейся едой. Шестилетний Ибрахим, младший сын, помыл себе яблоко и ест, Насиба отмечает это и проходит мимо.
Насиба смотрится в зеркало и кажется себе уродливой: жидкие рыжие волосы, длинный нос, толстые руки, поправляться было глупо. Бодипозитив – развлечение счастливых людей, он предает в беде.
Главный художественный прием женского мира – сравнение. Рядом с женщинами всегда идет тень, она не исчезает даже в краткий зенит. Эта тень совершенна, как совершенны иней и кленовый лист. Насиба смотрит на мир через тень, она сравнивает себя с тенью, ловя ее воплощения в случайно найденных фотографиях. Тень побеждает всегда.
Юсуф возвращается домой поздно. Она подает ужин, который с каждым днем становится скучнее и скучнее: вот она не порезала хлеб, вот забыла солонку и соусы, вот не перелила сок в кувшин, вот не приготовила салат. Перед разводом все это лишается значения. Каждый вечер они успевают повторить друг другу примерно одни и те же слова. От постоянных разговоров Насибу тошнит, но она не может прекратить обсуждать.
Они молча едят вместе с детьми, Малик облизывает пальцы и уходит к себе рисовать. Насиба говорит младшему сыну:
– Ну все, мелкий, иди поиграй немножко, мы поговорим с твоим папой.
Они ведут один и тот же диалог, неизменно беспощадный к Насибе. Патока времени затапливает все отнорочки надежды. А потом наступает новый день.
Ибрахим поет песни из мультфильмов на весь дом, раньше Насиба бы подпела. Малик выбирает новый скин в игре, раньше Насиба бы спросила, что за персонаж. Но Насиба видит только тень. Ей кажется, будто она крадет яркость у всего вокруг: занавески сереют, тускнеют обложки книг, выцветают капоры и накидки. Словно делюминатор Дамблдора, она тушит все огоньки и лампочки, набрасывая на мир покрывало отчаяния и бессилия.
«Быть одной – это не так плохо, появляется куча времени на себя», – улыбается в интервью разведенная мусульманка. Стиль интервью напоминает газетные статьи из «Заповедника» Довлатова. Не верится ни единому слову. Но все же Насиба решает потратить хотя бы часть липкого и одинокого «времени на себя» и пойти в гости к давней подруге Мансуре.
Они виделись раз в полгода. Мансура живет в зеркальном небоскребе, томной пародии на нью-йоркские высотки. В холле охранник подозрительно смотрит на платок, но пропускает. В лифте стоит глянцевая монстера – радость акварелиста.
У сына Мансуры аутизм в легкой форме: если не знать и не наблюдать, то не заметишь, как неловко он перебирает в руках тактильные шарики, как смотрит на тебя в упор, как тяжело ему протыкать пленку отчуждения. Насиба пьет чай с лукумом, сахар отзывается горечью где-то на корне языка.
– Какие у вас прямые волосы. А тут лысина, – ровным голосом сообщает Джамиль.
И Насиба плачет. Вокруг нее вздымаются невидимые спины ящеров, бессилие въедается в морщинки у ее глаз. Джамиль смотрит на нее и раскачивается, он взволнован. Насиба знает, что он всегда говорит правду, точнее, то, что считает правдой. А может ли она быть честной, не умалчивая из вежливости детали? Может ли она говорить, что думает?
И говорит ли всю правду Юсуф? Возможно, его раздражает в ней каждая молекула, и он не смотрит ей в глаза, чтобы не разозлиться. Или так было всегда? Может быть, каждый раз, когда он говорил, что на зеркалах разводы, надо было слышать: «Я тебя ненавижу»?
Не притворяться и говорить правду – это сверхспособность, одна из самых невероятных. Джамиль – супермен этого лживого мира.
Когда Насиба с Ибрахимом возвращаются домой, Малик что-то рисует в планшете. Насиба заглядывает в ванную: белья в барабане стиральной машины нет, значит, Малик его повесил сушиться, пусть рисует тогда.
В десяти километрах от нее, на четырнадцатом этаже Мансура расчесывает волосы, скоро муж вернется с работы, надо заплести косу. Джамиль расставляет на полке маленькие игрушки из коллекции про рыбку Немо: вишневый рак в хоккейном шлеме встает первым, за ним – розовая осьминожка.
– Ты не знаешь, где моя заколка? – спрашивает Мансура.
Заколку Джамиль сломал еще утром, случайно наступив. Треснула хрупкая пластмассовая часть, и он затолкал ее под диван.
– Нет, не знаю.