9. Мета садов
Ранее в тот же день, когда стоял самый зной, к одной из смоковниц на базарной площади приковали на несколько часов человека. Над ним повесили табличку: «Негр, дерзящий белым».
Несчастный Сум никак не мог взглянуть приговорённому в глаза.
Его оставили здесь в назидание всем, кто ходит этой площадью по воскресеньям. На суде, решавшем его судьбу, постановили, что затем его накажут плетьми, после чего его ждут кандалы и три года принудительных работ. В пять часов солдат милиции увёл его, но что-то осталось в воздухе от наказанного мужчины и клубилось теперь вокруг Сума.
С тех пор как его схватили в долине Изейя, в него просачивалось страдание всех, кого он встречал, – так ящерица юркает на пятнышко солнца. Вот она, уязвимость народа око, которая, быть может, его и погубит.
Ночь для Сума никогда не приносит облегчения. А уже темнеет. Белая девушка до сих пор не вернулась. В этот час он обычно впадает в тоску. Но рядом двое мужчин и женщина: они присели у фонтана, и он внимательно прислушивается к их голосам.
Они подошли с разных сторон, как будто не знакомы. Один из них промывает клубни ямса от земли. Другой осторожно наполняет водой бутылки. Третья – женщина в годах. На голове у неё белый платок, она сидит на камне возле декоративной колонны фонтана. И кажется, будто говорит сама с собой.
Перед ними струится чистейшая вода. Она течёт из монастырского источника на соседней улице. Воду вывели сюда, когда семь-восемь лет назад мостили площадь. Но сердце Сума, незаметно для него самого, утоляет вовсе не прохладная влага, а те слова, которые льются между тремя людьми:
– Сколько? – говорит женщина.
– В горах тридцать, женщин и мужчин поровну. Скоро остальные беглые подойдут.
Они ни разу не взглянули друг на друга. Сум знает их язык – фанти, язык его отца, Мози.
– Могу дать два ружья, – говорит человек с бутылками. – Спрячу вечером под манговым деревом.
– А как с едой? – спрашивает женщина.
– Теперь в горах есть сады. Ямс оттуда. Хватает, чтобы прокормить всех там, наверху. Ещё на птиц охотимся. И крадём кур с поросятами на равнинах.
Это заговорил мужчина с ямсом. Губы у него почти не шевелятся.
– Двум девочкам нужно уйти от нас как можно скорее, – говорит пожилая женщина в платке.
И шепчет ещё тише:
– Новый хозяин плох.
– Все хозяева плохи. Одна свобода – хорошая госпожа.
Сидящий рядом Сум перестал дышать. Он слушает.
– Если тем девочкам идти в горы… – начинает женщина с платком.
– Пусть идут, – распоряжается мужчина.
– Одна теперь почти не ходит.
Человек с ямсом замолкает. Какое-то время он думает.
– Не знаю. Я поговорю с остальными, – отвечает он. – Насчёт той, что не ходит, отвечу тебе в воскресенье.
– Скажи им, что если она останется у нас, то ещё через воскресенье её не будет в живых. Новый хозяин плох.
– Я поговорю.
Сум слышит лишь эти три голоса, сплетённые шумом воды. Город исчез. И только свобода плещется посреди мира.
– А ты? – спрашивает один из них у женщины.
Она улыбается.
– Я уже старая.
– Там, наверху, есть и старее тебя.
– Мне лучше оставаться внизу и помогать уйти тем, у кого жизнь ещё впереди.
Секунду она молча думает об оставшейся позади собственной жизни.
Но вдруг распрямляется. Она знает, что управляющий её хозяина по воскресеньям в городе. Наверняка он за ней следит. Он опасается её, всеми уважаемой рабыни. Новый хозяин зовёт её Эстер, как королеву, защищавшую свой народ. Он думал унизить её, в очередной раз отобрав имя. За жизнь она сменила четыре: каждый раз, когда её продавали. Однако Эстер – единственное, которым она гордится, не считая её первого, детского, которое она держит в секрете и даже одна не может произнести без слёз.
Эстер бросает взгляд на Сума. Он давно здесь сидит. И слушает. Нужно быть осмотрительнее. Она встречала предателей среди темнокожих. У хозяина везде уши. Цвет кожи не говорит ничего: ни плохого, ни хорошего.
Но первое, что привлекает её внимание, – это звук… Лёгкое потрескивание, идущее от этого парня. Эстер опускает взгляд на камень, на котором он сидит. Отбрасываемая им тень становится плотнее, оживает, прорастает. Одной ладонью он опирается на камень. В том месте тень светлеет и даже зеленеет между пальцами, будто скрутившиеся травинки с лужайки.
Остальные двое у фонтана тоже смотрят на Сума, но он как будто ничего не замечает. В щелях между камней под полами его куртки прорастают закатившиеся туда зёрна чечевицы и горчицы. Они лопаются, раскрывшись, и белеют в тени.
– Уже темнеет, Эстер.
Она узнаёт голос за спиной.
– Забирай этого бедного паренька и пойдём.
Старая Эстер оборачивается на белого мужчину, возникшего из-за навесов торговцев. Это управляющий её хозяина. Он указывает на Сума тростью, не сводя глаз с тёмной зелени, которая пробивается, вьётся, распускается вокруг него на камнях.
– Забирай его, – повторяет он. – И веди к нам в имение.
– Он не из наших.
– Слушайся. Бери его с собой.
– У него наверняка есть хозяин, сударь, и он станет его искать.
Управляющий медленно тянет носом воздух. Время от времени пол-лица у него передёргивает судорогой.
– Если ты, Эстер, скажешь ещё хоть слово…
Он чешет голову рукоятью трости.
Сум в ужасе смотрит, как старая женщина встаёт и подходит к нему. Он только теперь заметил расползающийся вокруг него живой ковёр. А ведь думал, что избавился от этой чертовщины. Но, на его несчастье, оно с ним навсегда. Он спешно пытается как-нибудь прикрыть всё курткой, которая ему велика.
Женщина протягивает ладонь.
– Пойдём.
Сум колеблется. Мужчин у фонтана больше нет. Старая женщина взяла его за руку. Он встаёт. Белый мужчина с тростью как будто нервничает позади неё.
Они проходят пару шагов. Но их останавливает другой голос:
– Куда ты пошла с Жюстеном?
Сум останавливается первым. Эстер, похоже, только рада.
– Он потерялся, – говорит она, глядя на Амелию.
– Он не терялся. Он ждал меня.
Эстер пытается высвободить ладонь из крепко вцепившихся в неё пальцев Сума.
– Тогда, сударыня, вы можете его забрать.
За Амелией следует белый юноша, у которого даже волосы в пыли. Это Авель Простак, работник из «Красных земель», который только что приехал за хозяйкой с юга острова на телеге, запряжённой четырьмя лошадьми.
Где-то впереди зажигают факелы. Мужчина с тростью подходит. Он механически приветствует Амелию. Та его не заметила.
– Этот негр, сударыня, принадлежит моему хозяину.
Амелия спокойно отвечает:
– Я привезла его из Франции. Он был со мной в пути.
– А что, если я скажу, что он уже два года как работает у нас домашним негром в кухнях и на починке одежды? Мой хозяин недавно приобрёл бывшее имение Праслена, и учётные книги у него в образцовом порядке. Он вам подтвердит.
– Вы шутите?
– А вы? Может, вы шутите? Предъявите купчую на этого негра.
Амелия с беспокойством оглядывается на Авеля Простака, но тут же, совладав с голосом, вновь заговаривает вкрадчиво:
– Я его не покупала. Его зовут Жюстен. Это подарок, из Версаля.
– Хорошая сказочка! Подарок от короля!
Он закрывает рот рукой, чтобы не было видно зубов, пока он смеётся.
– От его садовника, – поправляет Амелия.
– Ещё лучше. Подношение юной девушке, вроде корзины цветов!
Из-за смеха к нему вернулся тик, и половина лица задёргалась. Он резко смолкает.
– Иди, Эстер, – командует он. – Забирай его. А я разберусь с мадемуазель, которой, к слову, не стоит гулять затемно в таком опасном городе.
Амелия побледнела, став одного цвета с платьем. Не то чтобы она так уж дорожила бесполезным пареньком, но смириться с мыслью, что её ограбили, она не может. Хотя и понимает, что проиграет. Она повела себя неосмотрительно. Ни документа, ни расписки. А мошенник наверняка подготовился: у него явно есть все подложные бумаги.
Эстер в конце концов повинуется. Сум, дрожа, даёт себя увести, но через пару шагов замечает, что его схватили за вторую руку.
Это Авель Простак. Он подскочил к нему как кот.
Управляющий, оправившись от удивления, кричит:
– Что он такое вытворяет?
Слышно, как трещат швы на рукаве Сума.
– Этот буйный с вами? – спрашивает он Амелию.
– Да, сударь.
Авель разорвал ткань на плече Сума.
Клеймо на коже вполне читаемо. Клеймо, поставленное много лет назад.
Амелия подходит. Света на площади мало, но она разбирает на левом плече «А» в кружке, означающее «Амелия».
– Вот доказательство, которого вы просили, – говорит она, скрывая удивление. – Клеймо «Нежная Амелия». На рабе метка с моим именем. Он – мой. Это надёжнее всяких бумаг, которые нетрудно и подделать.
Человек с тростью склоняется к плечу Сума. Делает вид, что не может разобрать.
– Тот корабль принадлежал Амелии Бассак, – говорит ему Авель Простак. – Перед вами его владелица. Этот человек принадлежит ей, как и все прочие с таким же клеймом в имении «Красные земли» близ Жакмеля.
Мужчина отталкивает Сума тыльной стороной ладони.
– Это меня негритянка сбила с толку. Где она? Эстер?
Он ищет взглядом пожилую женщину на опустевшей рыночной площади. Она пропала.
– Уж она отведает моей трости! Это она говорила, что раб наш.
Амелия смотрит, как он тихонько подходит к фонтану и подбирает из кучи, видимо, забытых кем-то сочных трав несколько ростков. И прячет в карман.
Потом он сплёвывает на землю и уходит.
По пути на постоялый двор Амелия расспрашивает Авеля:
– Где вы научились таким трюкам, Авель Простак?
– Я этого раба сразу узнал. Когда два года назад мы шли из Африки, я выводил его днём из трюма подышать, вместе со всеми.
Они идут к набережной. В темноте собираются небольшие компании. Полиция закрывает на это глаза, несмотря на запрет собраний.
– Как он очутился в Версале, если был у нас?
Вокруг ритмично топочут босые ноги, гремят семена в калебасах.
– Он принадлежал не вашему отцу, а капитану Гарделю. Как часть его личных покупок в форте Виды. Клеймо у таких слева. Но он, очевидно, продал его кому-то, кто возвращался во Францию.
Какой-то миг Амелия думает про эту череду скитаний и болезненную немоту Сума.
– Подготовьте весь груз сегодня, – говорит она Простаку. – Выезжаем завтра с утра.
Амелия Бассак никогда не предаётся жалости долго.
– Я буду готов.
– Кто выкупил имение Праслена, о котором говорил тот господин? Я должна знать имя того, кто пытался меня ограбить.
– Не знаю. Их сахароварня здесь недалеко, в сторону Большой Реки. Дела у них шли плохо… А насчёт того негра, если вам его правда кто-то подарил…
– Да, это подарок.
– При всём моём уважении, вас провели. У него не все дома. Я его знаю. Он плачет и ни на что не годится. Ваш управляющий Крюкан ещё до осени его укокошит.
– Чем вмешиваться, куда не просят, лучше узнайте мне имя нового владельца имения Праслена. И приведите в порядок костюм, Простак. Трактирщик уже принимает меня за бедную сиротку.
Авель Простак оглядывается на Сума, шагающего позади с потерянным видом. Он оттого так хорошо его помнит, что тогда, на судне «Нежная Амелия», они были чем-то похожи: обоих пугала их новая жизнь. У одного – в аду нижней палубы, у другого – на вантах, с прочими матросами.
Наутро, ровно в пять часов, повозка отправляется в путь, гружённая до предела. Четыре лошади – совсем не лишние. На дорогу до Жакмеля уйдёт несколько дней. Поверх ящиков с мешками накинут и перетянут верёвками брезент.
К середине дня они всё ещё на обширной Северной равнине. Авель Простак правит упряжкой. Амелия сидит на передке телеги. Она оглядывает тростниковые поля по сторонам дороги. Колония Сан-Доминго процветает благодаря этим северным землям, снискавшим острову славу. Во всём мире не найти плодороднее. Сотни плантаторов делят разлинованные реками участки.
Амелия всё подмечает про себя. Подсчитывает, сколько рабов в поле, оценивает спелость тростника, ширину рядов…
Сейчас 13 июля 1789 года. Нельзя терять ни дня. Двадцать пятого мая 1791-го ей нужно выплатить маркизу де Бельриву заём, чтобы не лишиться «Красных земель».
Это безумие.
– Скорее, – говорит она Простаку.
Он понукает лошадей.
– Вы спите?
– Нет, – отвечает Авель.
Он замечтался, глядя на это тростниковое море и представляя, как белая сахарная пудра засыпает Европу, как она лежит на улицах Парижа или Лондона и в ней увязаешь, как в снегу.
Сум, сидящий сзади между ящиками, смотрит в щель на идущих вдоль дороги сборщиков тростника. Лица возникают на секунду и тут же стираются. Это волшебный фонарь, в котором мелькают усталые жизни.
Накануне, у фонтана, он слышал слова свободы, про планы побега, про тайные горы, где свободные рабы растят висячие сады. Небо распахнулось. Сум оживал. Но страх вернулся, отчего в нём вновь утихла мета садов.