Глава 4. Похер-сити
Тема проекта была выбрана. Эмма благосклонно не стала бороться с Громовым за журналистику. Он собирал данные и вливался в тихий поток осени, ощущая себя желтым клиновым листком на глади воды.
В холлах после уроков было пусто. Гриша к собственному стыду не хотел возвращаться домой. Знал, что Владе нужно помочь с младшими и никогда не отказывался забрать тех с занятий, когда мог, но в такие дни, как сегодня, – дождливые, пасмурные, когда чай требовался внутривенно, – сдавался на волю погоде и засиживался допоздна в уютном кресле холла третьего этажа.
Теплые желтые стены рукописными мазками, – в этом году их вручную обновляли родители и учителя, – обнимали Гришу бережно, но не так крепко, чтобы уснуть. Он представлял себя в семейном доме в Сосновом бору, листал «Словарь сатаны» Амброса Бирса, как в первый раз хихикал над определениями и неспешно выписывал источники данных проекта.
Рядом не хватало человека, способного этот особый уют с ним разделить, но осень шептала на ухо: чувствовать себя сейчас одиноким – нормально. Все чувствуют.
Сегодня его кресло оказалось занято. Худая, бледная Эмма уместилась в нем вся: перекинула ноги через подлокотник, укуталась в один из брошенных здесь красных пледов и спрятав под ним неизменно белое платье казалась особенно румяной.
Эмма читала. Конечно, Сумерки. Обычно книга в руках Купер смотрелась чужеродно, будто блогеру-инфлюенсеру дали подержать рекламируемый товар, который сразу после съемки полетит в мусор, однако сейчас, в свете торшера, под малиновым пледом и дождем за окном, книга ей удивительно шла.
Эмма не сразу услышала шаги. Подняла на Гришу глаза от страниц, захлопнула внушительный томик.
– Привет, Григорий Григорьевич Громов, – привычное обращение карябнуло слух, но Гриша не напрягся по обыкновению.
Сейчас Эмма улыбнулась ему расслабленно, без подтекста и скручивающего кишки в узел пристального внимания. Смотрела на Громова буднично. Как на одноклассника.
Пасмурный свет сквозь желтый тюль ложился на ее плечи, Эмма в белом платье с малиновой драпировкой пледа казалась орхидеей среди зарослей пальм и фикусов по углам зоны отдыха. Громов очередной раз подумал, что из нее бы получился отличный персонаж. На писательских курсах говорили, что сюжет двигает конфликт: внешний или внутренний. Жизнь Эммы Купер была гладкой и сказочной, но конфликта в ней самой было предостаточно.
Другое дело – реальная жизнь. В ней люди конфликтов избегают, вырывают из своей жизни тех, кто его создаёт. Но Эмма в местной флоре укрепилась основательно.
– Не надоело? – Гриша ощутил усталый дзен после насыщенного дня, поэтому хмыкнул беззлобно, кивнув на книгу в руках Эммы.
Тоже взял плед из стопки, рухнул на соседнее кресло и довольно, как кот, поерзал, угнездовываясь максимально удобно. Посмотрел на Эмму с весельем. Сегодня он был не против поговорить, это было забавно: как за несмышленым котенком наблюдать.
– Любовь и вампиры не могут надоесть, – Эмма прижала книгу к груди.
– Ты правда перечитываешь все время одну и ту же книгу? – Вежливо, – Амброс Бирс называл это самой приемлемой формой лицемерия, – поинтересовался Громов.
Недоверие к этой части новой для него реальности щекотало интересом внутреннюю сторону щек, заставляя умилительно улыбаться.
Одну и ту же книгу? Правда? Можно было бы сказать, что Эмма читает медленно, либо правда фанатка, как те, кто раз в год перечитывает цикл Гарри Поттера. Но раз в год! И Эмма читала быстро. Даже Андрей говорил, что за всю старшую школу Эмму с другой книгой не видел. Такого Гриша в своей жизни еще не наблюдал.
– Да. – Эмма кивнула уверенно, в ее взгляде заблестели смешинки. Она точно понимала, чему удивляется Гриша и подтверждала факт. – Только не одну, это серия. Их семь, – ее озорная улыбка и правда была индульгенцией.
Громов не удивлялся тому, что у Эммы много друзей. Она могла быть приятной. К тому же многим нравятся эмоциональные качели. Многие любят рядом с собой держать человека, которого до колик смешит слово «Пруст», любят чувствовать себя умнее на фоне таких людей. Громов понимал, что Эмма может быть очаровательной, когда захочет. Однако все еще помнил о том, как она общалась с родной сестрой. И несмотря на его хорошее расположение духа сегодня, знал, что завтра «Григорий Григорьевич Громов» снова подточит ему зубную эмаль.
– Это меняет дело. – Гриша спрятал сарказм за улыбкой. Это был редкий момент, когда с кем-то из святой троицы он мог поговорить без подколок. – Какая твоя любимая цитата?
Их прищуры встретились. Его – подозрительный. Ее – веселый. Казалось, Эмму нельзя вывести из равновесия, если она сама того не хотела. Рыдания из-за сломанного ногтя не в счет.
Эмма смотрела на него, будто знала, чем все закончится. Его жизнь, ее, человечества. Смотрела, будто знала во сколько точно на землю упадет метеорит. И давно с этим смирилась.
– Эйфория – обратная сторона истерики, – улыбнулись только ее губы. Гриша пустил смешок.
– Тонко.
– Я бы сказала – жизненно. – Взмахнула пальчиком в воздухе Эмма. Может, она Грише мерещилась? Как и всем вокруг? Была давно почившим приведением с тяжелым характером, которому делать было нечего больше, кроме как цепляться к окружающим и читать. Поэтому – белые волосы. Поэтому – белая одежда. Поэтому – одна и та же книга. Потому что с ней в руках она и умерла. – Над чем работаешь?
Серые глаза смеялись над задумчивостью Гриши. Он уронил взгляд на ноутбук на коленях, папку бумаг. Опомнился.
– Пишу рассказ по мотивам «Превращения» Кафки.
Эмма хихикнула.
– Смешная фамилия. – Эмма потянулась в кресле, поправила юбку. Взглянула на Гришу исподлобья, ласково. – И в кого он превращается?
Гриша нахмурился, сглотнул, провел ладонью по волосам. Наверное, тем, кому не нужно обсуждать с девушкой общие интересы, вести беседу и вникать в ее образ мышления, это нравилось. Вопросы Эммы, непонимание, восхищенный взгляд, нежное «ты такой умный». Барса понять Гриша мог. Не мог только Эмму.
Это нарочитая игра в пустышку? Или выборочное мимикрирование под человека?
– В мерзкое насекомое. – Он откинулся в кресле. – К которому со временем теряет сочувствие даже семья. Это аллюзия на одинокого человека перед лицом неотвратимости судьбы.
Рот Эммы приоткрылся, Громов прочел в ее взгляде желание продолжить, утянуть его в свой омут, опять задать ненужный, бестактный вопрос, надоесть, но их прервала появившаяся в холле компания.
– Болтаете об Эдварде Каллене? – Арсений рассмеялся над собственной шуткой, поменялся с Эммой местами и усадил ее себе на колени в одно движение.
– Да ну тебя. – Эмма цокнула, закатила глаза, недовольная тем, что ее новую игру с Громовым прервали, но веселости не потеряла. – Скажи лучше, когда мы в «Берч» пойдём?
На третье кресло в полукруге опустилась Алиса, Андреев кивнул Грише, облокотился позади на спинку его кресла. На скамейку рядом села Вероника, которая снова привела с собой Лизу. Гриша гадал: Лукьяновой правда нравилось общаться с младшей Купер или в ее компании она везде появлялась, лишь бы задеть Алису с Эммой? Потому что девушками присутствие сестры десятиклассницы явно было не по душе.
– Позже. – Барс отмахнулся, тут же об Эмме забыл. – Андреев, я тебе говорил про защиту сегодня?
Эмма недовольно толкнула Арсения в плечо.
– Ну, А-арс. – Законючила она
– Эмма, – ее имя из уст Барса прозвучало неожиданно жестко, – не делай мне мозги. Позже – значит, позже, – заткнул он девушку раздраженно, будто она произнесла не одно слово, а измывалась над ним, как над Громовым, уже несколько недель без остановки.
Эмма замерла, окаменела. Глаза ее наполнились слезами, она отупело поднялась и тенью поплелась в туалет. Алиса шикнула на брата недовольно, поспешила в след за подругой, как и Лиза.
Гриша гадал: платиновая принцесса правда такая чувствительная или представление это было разыграно персонально для него? Для окружающих? Эмме нравилась жалость?
– Арс, это было грубо, – недовольно протянул Андреев.
Смена настроений никого не порадовала, Гриша переглянулся с такой же ничего не понимающей Лукьяновой.
– Она только так и понимает, – отрезал Барс пренебрежительно, но Андрей не унимался.
– Ладно тебе. Эмма права, тренировка кончилась, побудь с ней. – Добрый Андреев не понимал, что проблема не в нем. А в странных, полярных отношениях сладкой парочки. Секунда обожания, ненависть и снова примирение. Видимо, у них так было заведено. – Я потом к тебе подойду все обсудить, – улыбнулся Андреев миролюбиво и просиял, когда в холл вернулась Эмма.
Макияж был поправлен, Барс взяла ее под руку, а от семенящей рядом Лизы Эмма отмахнулась, как от мухи. Гриша скрипнул зубами. Его не задевали личные обращения Эммы, но видеть, как Лиза становилась беззащитной рядом с сестрой, хотела успокоить, а получала лишь пинки в угол, поднимало в нем волну жаркую и злую. Лиза выглядела ногами забитым щенком, в глазах ее слезинками сверкало разочарование.
Арсений поднялся на встречу Эмме, заключил ее в объятия, небрежно хмыкнул. Эмма сдалась: хихикнула в его руках, приняла сладкий поцелуй в губы и завершила спектакль – что и требовалось доказать. На жертв обстоятельств – сестру – ей было плевать.
Рука Барса опустилась ниже, под белую юбку платья, и грусть с Эммы как рукой сняло. Она взвизгнула, засмеялась, взяла Арсения под руку. Гриша в отвращении скривил губы. Сколько драмы.
– Пойдём. – Арсений махнул сестре. Опомнился. – Ты хотела позвать Веронику?
Довольный прищур Барса прошелся по брюнетке, внимание присутствующих обратилось к ней. Вероника царственно поднялась со скамьи, сложила руки на груди, оттянула ворот черного свитера Прада, удивленно выгнула бровь. Гриша в детстве сколько не старался, так и не научился подобное делать. А Влада умела. Лукьянова почти даже могла сравниться со старшей Громовой в грозности в этот момент. Почти.
Алиса опомнилась, всплеснула руками.
– Да, Лукьянова, пойдем с нами, я покажу свой прошлогодний проект по спектаклю, пригодится в твоем, – Барс закинула на плечо лаковую красную сумку, улыбнулась доброжелательно. «Не стоит верить этой улыбке», – переглянулся Громов с Вероникой. – Про него даже статья в журнале была, грандиозный был перфоманс.
Лукьянова подумала секунду.
– Лиза с нами? – Почти с вызовом, ответив похожей улыбкой, задала она четкий вопрос святой троице.
Гриша в который раз удивился тому, как нелепо эти четверо смотрелись в стенах школы, расписанных вручную. Будто сошли только что с подиума. В черном Лукьянова, в белом Купер, в красном Барсы. Карикатуры на фоне реальной жизни.
– Лизе с нами нельзя, – Эмма крепче прижалась к боку Арсения, отбросила за спину белые волосы.
Гриша кожей почувствовал, как младшая Купер рядом сникла, но виду не подала. Вместо нее возмутилась Вероника.
– И почему? – Упрямым, громким вопросом остановила она уходящих ребят.
Эмма обернулась на Лукьянову недоуменно, нахмурила брови, покосилась многозначительно на Алису, будто спрашивала, кто новенькой выскочке в принципе дал голос. Затем вздохнула устало.
– Вероника, – Эмма смотрела на свой маникюр, – ты обо идешь, либо нет. – Наклонила голову вбок и взглянула на Лукьянову исподлобья, предупредительно. – Но человеком, которому я буду объяснять мотивацию своих решений, ты не станешь. Лиз, – Эмма обратилась к сестре, улыбнулась ободряюще. – Увидимся дома.
Хитрый ход. Младшая Купер тут же закивала. Гриша проклял наивность юных душ и тех, кто ею пользовался.
– Все нормально, иди. – Обратилась Лиза к Веронике. – У меня все равно домашки полно.
Эмма довольно кивнула, направилась под руку с Барсом к выходу. Алиса утянула Лукьянову из холла, которая торопливо успела обнять младшую Купер на прощание и прошептать «извини». Лиза понимающе улыбнулась. Андреева позвал куратор, а Гриша, смотря в след святой троице, ощутил раздражение. Не обезличенное, как е надоедливой мухе, которой Эмма была все это время. Целенаправленное.
Старшая Купер, скрываясь за поворотом, обернулась и хмыкнула:
– До встречи, Грегор Григорьевич Громов.
Гриша замер в желтом пространстве холла.
– Ты слышала? – Округлил он глаза, обратился к Лизе.
– Что? – Лиза мотнула головой. Ему послышалось? Или Эмма назвала его именем главного героя романа Кафки? Нет, показалось. – О, Превращение. – Лиза присела на скамью, увидела название на распечатанных листах бумаги, с любопытством улыбнулась, смущенно посмотрела на Гришу. – Изучаешь или уже анализируешь?
У Громова в груди разлилось тепло. Вот, что он хотел ощущать рядом с людьми. Не конфликт, противоречие, раздражение или возмущение, а понимание. Он широко улыбнулся.
– Интерпретирую.
Искренний взгляд Лизы его потопил. Без подтекста, без скрытого смысла, без пустоты. Настоящий, наполненный интересом, улыбкой, взгляд.
– Интересно, – щечки Лизы порозовели, Гриша приосанился.
Ощутил себя сильным, мужественным и умным. Редкое ощущение для него. Рядом с Владой, здесь, среди хамоватых новых знакомых, не было повода расправить плечи. Гриша вдруг выпрямился и сел.
– Хочешь на спектакль сходить? – Неожиданно вырвался у него вопрос. Громов осекся, смутился, но затем посмотрел на Лизу уверенно. Почему нет? – По этой теме. – Он кивнул на бумаги. – У меня есть две контрамарки, но не думал, что найду кого-то, кто хотя бы в курсе, что Кафка – это не уменьшительно ласкательное от «каши», – хмыкнул он, Лиза широко улыбнулась.
– Я с удовольствием.
Гриша понял, что нашел единственного человека, не вхожего в компанию Барсов, с которым можно поговорить. Несмотря на то, что человек этот состоял в кровном родстве с ядром созависимой шайки. Сходства все равно не было.
Лиза была не просто доброй и милой. Она была интересной и смышленой, не погодам для шестнадцати лет. У девушки было много достоинств.
Но главное, он осознал это мимоходом и скривился от гадкого аргумента, рожденного собственным сознанием, – она не была той самой Купер.