Беглецы
Весна 1792 года на Кубани была, как обычно, теплой. Невысокие деревья покрылись сезонным нарядом, который мутно отражался в водах Кубани – реки-границы, отделявшей Российскую империю от закубанских черкесов. Они считались подданными Османской империи, но власть султана над гордыми и независимыми черкесами была номинальной. По условиям Ясского мира (29 декабря 1791 года), завершившего очередную Русско-турецкую войну, османы обещали, что сумеют полностью прекратить набеги черкесов на пограничные русские крепости и поселения. Однако практичная Екатерина II, несмотря на это, повелела укрепить правый кубанский берег новыми фортециями и казачьими станицами. Сия монаршая воля повергла донских казаков в уныние. Их службе шел уже третий год, и наступившей весной они ждали лишь одного – возвращения домой, на Дон.
Вместо этого казакам велели поселиться на Кубани. Начальство приказало рубить лес и строить избы, чтобы к осени в 12 новых станицах могли обосноваться по 200 казачьих семей, а в Усть-Лабинской станице – 400 семей. Всего Екатерина II и кавказский генерал-губернатор Иван Гудович рассчитывали поселить на Кубани до 3 тысяч донских казаков с семьями. Всех казаков, по спискам канцелярии Войска Донского, в это время было 28 314. Получается, на Кавказ должен был отправиться каждый десятый донец.
Казаки, отслужившие на Кубани свою трехлетку, рубить лес и строить избы отказались. Уговоры офицеров на них не действовали, лишь распаляли недовольство. Собираясь по ночам на сходки, казаки обвиняли правительство в грубом нарушении традиций и казачьих прав. Донским казакам и прежде приходилось заселять территории, присоединенные к Российскому государству. В 1724–1725 годах казаков переселили на Терек и в Астрахань, в 1731–1744 – на Царицынскую линию, в 1770–1775 – в Азовскую, Таганрогскую и Моздокскую крепости. Но каждый раз переселения проводились по жребию или очереди. Теперь же казаки должны были оставить родные места по приказу и целыми полками.
В разговорах и пересудах определился предводитель разгневанных казаков – Никита Белогорохов. Это был казак-кипятильник, способный довести апатичную массу до состояния вулканического горения. Он родился и вырос в Пятиизбянской станице, но еще в 1770‐х годах за плохое поведение был выслан то ли в Таганрог, то ли в Азов – точно не известно. Подержав в крепости, власти поселили Никиту во вновь устроенной Екатерининской станице. Но и здесь Белогорохов продолжил буянить, за что числился у начальства казаком «дурного поведения». «Человек решительного характера, дерзкий, готовый на самое отважное, рискованное предприятие и обладавший способностью подчинять своему влиянию других», – написал о нем историк Евгений Фелицын.
Силой красноречия Белогорохов убедил многих казаков, что поселить на Кубани их желают не по монаршей воле, а происками войскового атамана Алексея Иловайского. Казак предлагал отправить к атаману ходатайство об отмене переселения, при необходимости подкрепив его силой оружия. Белогорохову поверили. Тайком от начальства в Черкасск отправились казаки Фока Сухоруков, Степан Моисеев и Данила Елисеев. Посланцам было поручено выяснить, кто же стоит за ненавистным приказанием о переселении донских казаков на Кубань.
22 мая 1792 года Сухорукова и других казаков принял атаман Иловайский в столице донского казачества Черкасске. Выслушав требования недовольных, атаман велел им возвращаться обратно на Кубань и вручил приказ всем донским полкам на Кубани. В приказе призывал подчиняться начальству, а «повелеваемую к строению станиц работу производить без ропота и отрицательства». Правда, Иловайский обещал в ближайшее время отправиться в Петербург, чтобы добиваться у государыни отмены казачьего переселения.
МЕСТА ДОНА. ЧЕРКАССК
Черкасск был столицей донского казачества до 1805 года, когда уступил этот статус Новочеркасску. Впоследствии Черкасск стал именоваться Старочеркасском, или станицей Старочеркасской. В годы своего расцвета город представлял собой колоритное зрелище. Интересные сведения о Черкасске и его населении в первой половине XVIII века оставил датский пастор Педер фон Хавен, который в 1737 году служил секретарем у вице-адмирала Петра Бредаля. Сам Бредаль был норвежцем по происхождению, но поступил на русскую службу еще при Петре I, а в Русско-турецкую войну 1735–1739 годов командовал Донской флотилией.
Черкасск, по описанию Хавена, был построен на высоких сваях. Причина – постоянная угроза затопления города при ежегодных разливах Дона с апреля и до конца июля. В это время долина Дона заполнялась водой, русло расширялось до 35 километров. Река превращалась в море, посреди которого, как маленький челн, виднелся Черкасск. В половодье дома затапливались по окна, жителям ничего не оставалось, как перекидывать доски от окна к окну и так передвигаться по полузатонувшему городу.
Столица донского казачества была крупным центром международной торговли: по словам Хавена, «он (Черкасск. – А. У.) ведет оживленную торговлю и заселен всевозможными азиатскими нациями». Внешний вид города показался датчанину восточным, «все улицы и дома в нем выстроены на турецкий манер». После того как в результате Русско-турецких войн XVIII века российская граница передвинулась дальше на юг, торговое значение Черкасска снизилось. Город все больше специализировался на административных функциях, но и этому сильно мешала донская вода: она на целые недели отрезала Черкасск от сообщения с внешним миром, причиняла урон городскому хозяйству, вносила сумятицу в течение государственных дел. В 1802 году для устройства защиты от наводнений в Черкасск направили венецианского инженера Антонио де Романо. Он проработал целый год, но недостаток средств для проведения масштабных работ и противодействие со стороны атамана Матвея Платова вынудили венецианца признать поражение. Казачьи войсковые регалии вскоре начали перевозить в новую столицу. Эра Черкасска, в которую уместились и противоречия с царской властью, и религиозные войны, и восстание Кондратия Булавина, закончилась.
Белогорохов не стал дожидаться возвращения Сухорукова. Ему удалось подбить казаков трех полков (Поздеева, Кошкина и Луковкина) на неслыханное дело – побег с места службы.
Ночью 19 или 20 мая (точнее не установлено) 778 казаков со знаменами и бунчуками (символами власти в виде древка с конским хвостом) оставили расположение своих полков и под предводительством Белогорохова отправились в Черкасск – добиваться правды.
Пройдя ускоренным маршем через степь, в воскресенье, 30 мая, мятежные казаки подошли к столице Донского войска. Они стали напротив города, от которого их отделял Дон, необычайно полноводный той весной. Казаки отдыхали после дальней и трудной дороги, когда Белогорохов позвал их обсудить лихое дело, которое привело их под Черкасск. Как и положено, казаки составили круг, в самую середину его поместили 15 полковых знамен и бунчуков – символ справедливости и законности их действий. Донцы не считали себя изменниками, как раз наоборот, они пытались защитить традиции, отстоять правду, а именно принцип очередности кавказской службы.
Когда все собрались, Белогорохов вышел к частоколу знамен. Казаки внимательно слушали. «Знаете ли вы, отчего мы ушли с линии и зачем пришли сюда?» – спросил зачинатель казацкого возмущения. «Знаем!» – громыхнул хор. Белогорохов предложил казакам дать клятву в том, что они насмерть будут стоять друг за друга и за общее дело. Все согласились и в знак нерушимости клятвы поцеловали знамена. Затем казаки разработали незатейливый план дальнейших действий. Было решено переправиться на другой берег Дона, в Черкасск, и идти к дому атамана, а там требовать доказательств внеочередного наряда на Кубань.
Ранним утром казаки форсировали реку на нескольких десятках лодок, захваченных у местных жителей, которые пасли скотину на левом берегу Дона-батюшки. С поднятыми знаменами беглецы вошли в Черкасск. Не встретив сопротивления, они подошли к атаманскому дому и взяли его в кольцо. По сообщению очевидца, казаки «с превеликим криком» стали требовать к себе атамана. Иловайский некоторое время колебался: к нему пожаловали не три осторожных посла, а несколько сотен гневных казаков. Было о чем задуматься. И все же он вышел к Белогорохову и его товарищам. Атаман спросил казаков, чего они хотят, зачем окружили его дом, покинули службу. В ответ из толпы закричали: «Вы нас не защищаете, а погубляете! Зачем отдаешь нас на поселение? Этого не будет!» Отступив назад, Иловайский громко сказал, что у него есть повеление государыни императрицы Екатерины II о переселении казаков на Кубанскую линию. Одиночные крики тут же смолкли, все казаки разом выпалили: «Покажи его нам!» Атаман приказал дьяку Мелентьеву прочитать монарший указ. Тот зачитал повеление Екатерины II, но казаки не поверили тому, что услышали. «Вы нас обманываете!» – закричал Белогорохов, бросившись к испуганному дьяку. Через мгновение дьяка схватили сильные казацкие руки. Донцы, «дав несколько ударов, сшибли с ног и отняли все те от него бумаги, а дьяк едва мог выкатиться из толпы и уйти под лестницу, где его защитили», – описывает сцену самосуда современник.
Тот день мог закончиться кровопролитием, все к тому шло. У Иловайского были верные части, готовые открыть огонь по смутьянам. К чести атамана, он не стал стрелять в своих. Иловайский и сам понимал, что требования Белогорохова справедливы. Переговоры возобновились. Казаки получили атаманское разрешение беспрепятственно отправиться в родные станицы на заслуженный отдых, их служба признавалась исполненной. Сам Иловайский вновь обещал ехать в столицу империи и просить императрицу отменить указ о поселении донских казаков на Кубани.
Получалось, беглецы добились своего: служить на линии их больше не принуждают, можно отправляться к женам и детям. Казаки так и сделали, разъехались в разные стороны. Таким финалом могла удовлетвориться и власть. В конце концов, что такое семь сотен казаков? Они не могли пробить сколь-нибудь значимую брешь в имперской броне, вместо них можно послать других, а можно и вовсе не казаков. Мало ли регулярных войск, пехотных да кавалерийских полков у великой государыни-матушки?
Но важнее было другое. По огромной Российской империи бродил призрак русского бунта. Со времен Емельяна Пугачева самодержавие остро реагировало на любую смуту, которая возникала в толще народа, инстинктивно подозревая здесь самую большую опасность.
Белогорохов и другие казаки ослушались императорского указа, бросили властям открытый вызов, заставили начальство удовлетворить их требования. Это послужило примером для других. С начала июня 1792 года с Кубани побежали донские казаки. Небольшими группами по несколько десятков конников они бросали ненавистную пикетно-постовую службу и утекали на Дон, который вновь становился вольным. С Дона выдачи нет.
И покладистая казацкая старшина, обласканная милостями Екатерины II, опомнилась. Казаки Белогорохова не успели еще доехать до станиц, как туда же полетели приказы с требованием возвращения бунтовщиков на «прежнюю службу». Где-то старшине удалось задержать беглецов, но во многих станицах случились серьезные столкновения.
Белогорохов всего несколько дней пожил вольным казаком в родной Пятиизбянской станице. Однажды днем к его дому пришли приставы и затребовали хозяина к станичному начальству. Это был арест. Белогорохова повели в станичную избу, но казаки-беглецы, давшие клятву, отбили своего вожака и ускакали в степь.
Казакам стало понятно, что рассчитывать они могут только на себя. Защищать их законные требования никто не собирался. Донское начальство себя выдало, теперь беглецы верили только в милость Екатерины II. Белогорохов убедил казаков, что избавления от служебного произвола надо искать в Петербурге. С несколькими товарищами казак отправился в столицу империи.
Вместо себя на Дону Белогорохов оставил Фоку Сухорукова, ездившего ранее послом к атаману Иловайскому. Сухоруков собрал отряд в 150 человек и пошел вверх по Дону, надеясь поднять казаков на всеобщее восстание. Донцы не поддержали собратьев-беглецов. Некоторые станицы избрали нейтралитет, но большинство выступили враждебно. Сухорукова преследовал сильный правительственный отряд. Некоторое время казакам удавалось маневрировать, уклоняться от столкновения. Фока тянул время: ждал новостей от Никиты и все еще надеялся на вольный казачий дух. Но на берегах Дона царили апатия и безразличие.
Сухоруков попал в ловушку, казаков окружили. Поняв, что сопротивление бессмысленно, беглецы сдались. Фоку и еще нескольких казаков повезли в Петербург. Нет, не ко двору императрицы Екатерины II. На суд. Там уже находился схваченный ранее Белогорохов.
Никита Белогорохов держался мужественно, как и положено настоящему вольному казаку. Судьям заявил, что изменником себя не считает и вины не признает. Независимость и смелость особенно злили судейских чиновников, всегда стремившихся уловить малейшее дуновение с начальственных высот. Не оставила твердость духа и Фоку Сухорукова, обвиненного в организации вооруженного сопротивления законной власти. Эти двое были признаны судом главными виновниками побега донских казаков с Кубани и последующих волнений на Дону. Белогорохова приговорили к 50 ударам плетьми, Сухорукову назначили на двадцать меньше. Кроме плетей их ожидала каторга за Байкалом, в далеком Нерчинске. Остальные казаки, по мнению судей, «зла и разврата учинили менее», а «в допросах своих говорили с признанием и раскаянием», что для обвинителей было еще важнее.
Наказать казаков-беглецов решили показательно, на глазах у других донцов. 10 июня 1793 года закованных в цепи Белогорохова и Сухорукова под сильным караулом повезли из Петербурга на Дон в крепость Дмитрия Ростовского. К вечеру 9 июля казаков доставили к месту экзекуции. Здесь они пробыли больше месяца. Власти готовили публичную расправу, рассылали приглашения на казнь. От каждой казачьей станицы затребовали по два представителя.
Наконец 12 августа все было готово. На глазах у 183 казаков Белогорохов и Сухоруков получили назначенные удары плетью. Еще кровь не запеклась на спинах, а казаков уже везли в Нерчинск.