Место

Глава 3

Илья Игоревич хмуро восседает на высоком табурете, ожидая, что уведомления о его появлении в сети уже долетели до каждого, и несколько звонков, несомненно, сотрясут футляр его души посредством куска программированной пластмассы. Пока же иной жизни, кроме явления в светлый дом особого аромата, выбранного им, погружённого в пёстрый гардероб им же купленной одежды и источаемого светлокожим декольте при выкрашенных из чёрного в солнечное волосах, не пробудил мерцающий свет старого телефона.

– Долго будешь меня игнорировать, Илья? – с достоинством вопрошает юная дева, недавно ступившая в возраст падения гремящих цепей, сдерживающих молодую душу в попытках разнообразного познания.

На коленях Ильи Игоревича лежит разряженная винтовка, побывшая в ходу несколько дней назад, и сейчас он увлеченно в ней ковыряется масляными пальцами. Он по-прежнему пестрит камуфляжем, амбре и седой щетиной.

Она прибыла буквально только что, шумно припарковала его же автомобиль в его же дворе, открыла дверь своим ключом и впорхнула всем крупным телом на деревянные ступени, ведущие на второй этаж, где с тревогой дожидался её пришествия хозяин дома. По-хозяйски во всём и ко всему она высматривает его на высоком стуле, улыбается своим мыслям больше, чем ему, отщёлкивает каблуками пять шагов до оригинального кресла, отделанного волчьими шкурами с волчьими же головами в местах подлокотников, которое давно облюбовала и знает всей кожей на ощупь. Присаживается, по обыкновению начав синхронно почёсывать мёртвые волчьи головы между ушами.

Выглядит она людоедски прекрасно в леопардовой тугой юбке до пола, в белой блузе, впившейся в талию, с пуговичками оттуда до выреза, подпёртого декоративной шнуровкой (подобная шнуровка имеется и со спины, как помнится суровому охотнику, что и даёт замечательный эффект песочных часов), при белокурой уложенной голове и родинкетатуировке на пухлой щеке. Рукава с манжетами просторны, в нужных местах крепятся аккуратными запонками с весёлыми черепами. Тупоносые чёрные полусапожки придают ей лишнего росту, в них она выше барина на половину его головы.

– Сколько потребуется! – не глядя на неё, гневно отзывается глава поселения.

Голова его и без того полнится, словно мотыльками, думами в эту лукавую сторону. Илья Игоревич пытается сопротивляться, в силу природной суровости не веря, что, разменяв пятый десяток, он способен увлечься чемто, кроме рыбалки или охоты, но по причине давности подобных событий чувственная его иммунная система оребячилась и не справляется от слова «совсем». Он мало чем отличался от неопытного юноши, когда затеял неравные игрища на своей территории, чем позволил себе увязнуть в непростом уравнении из множества лиц, откуда сейчас не то чтобы не знает выхода, а, логично поглупев, влюбившись, в принципе вообще близоруко щурится, не разбирая людей и событий.

– И всё это время ты пил бы как помпа? – мягко подзуживают ленивые пухлые губы при глазах цвета серебра – хитрых и массивных для небольшого лица формы художественного сердца. – Пока не умер бы?

– Я – убиквист, – отвечает Илья Игоревич непонятно, чем одерживает крохотную победу на поле больших поражений, выразившуюся в задумчивой паузе с намёком подсказки. Но таковой не звучит.

Вместо этого звонко щёлкает винтовка.

– Думаю, это плохо, когда мы надолго ссоримся, – примирительно выпячиваются те же губы.

Выспрашивать про незнакомое слово она не стала, и это не было случайностью. Реализовать его маленький успех не удаётся, он почти сразу же кажется мнимым.

Они встречаютсятаки глазами: его – глубоко посаженные, тоже крупные, старческие в моменте по причине угнетённости души, и её – озорные, молодые и сочные на фоне светлых локонов, уложенных в градуированное каре с волнами при приоткрытой груди.

«Хочу как у Варлей», – припоминает он собственный заказ во времена поспокойнее, когда его ещё слушались и всё, казалось, развивалось легко и непринуждённо. Пришлось объяснять, кто это. Пожелание воплотилось через неделю, снискало одобрение, а когда он месяцем позже вслух сравнил её лицо с лицом американской дивы ещё чёрнобелого кино, чёрный цвет через ещё неделю оказался покрыт ослепительным блондом.

– Глазам больно, – прокомментировал он, когда увидел, но понравилось уже через час, и через день теперь уже он настоял на посещении магазина относительно модной одежды в районном центре, где вдруг расщедрился, юркал картой и хрустел наличностью, и женские вещи на выход смешались с вещами на каждый день.

В первый раз подбирали по его вкусу, но согласие выбора оказалось возможным только тогда. Дальше Маргарита формировала собственное представление о прекрасном.

***

По достижении совершеннолетия детский дом-интернат, к которому она была приписана с малых лет, купил на выделяемые государством деньги ей небольшой дом в поселении Новоспасское – во имя идеи поддерживать умирающие деревни таким нехитрым способом, предлагая вместо крохотной квартиры в районном центре «большой» дом в селе. По только ей понятному разумению Маргарита согласилась. Такие новосёлы часто пребывали в состоянии, близком к блаженству, но любой иной в обстоятельном рассудке цеплялся за районный центр, упрямо пресекая всякие уговоры. Блаженные кое-как обживались, обычно попадая под неминуемое влияние главы поселения, которого на местности кликали не иначе как «барин», что придумывал им обязанности и прозвища. Кто мыл, кто убирал, кто за скотиной ходил, кто плотничал, за это барин кормил и опекал блаженных.

Новая сельчанка попалась на глаза Илье Игоревичу через неделю, как вселилась в новый одноэтажный дом в умиротворённом мае, и, вполне счастливая новым чувством свободы, сотворяла там субъективный уют. Для покупки необходимых вещей типа чайника, чашек, пылесоса нужно было вернуться в районный центр, куда, приглядываясь к ней, барин решил отвезти молодку, тогда ещё одетую в серый спортивный костюм без имени и страстно красный круглый пуховик в совокупности с длинными, тогда худыми ногами, навевающий ему образ большого Lollypop.

Роста в девушке вмещалось выше среднего, достаточно, чтобы глаза в глаза заглядывать своему покровителю, на губах её мерцала таинственная улыбка некого понимания происходящих процессов, серебряные глаза моргали так редко, что, если намеренно не наблюдать, казалось, и не моргали.

– Как зовут? – властно осведомился барин, притормозив рядом и приспустив кнопкой донизу стекло водительского окна, осязая незнакомые колебания в пространстве на территории, где знал каждую пылинку и её точные координаты.

– Маргарита, – спокойно ответила незнакомка, находясь подле своего маленького, но чистого и свежего домика, топившегося печью и электричеством, притом с канализацией; стены пока пустовали, а на полу уже наличествовал бело застеленный матрас.

– Откуда ты тут? – строго всматривался в её маленькое лицо обветренный муж здешних местностей, одетый в камуфляж, сквозь боковое стекло степенного Land Cruiser, фырчащего и грязного, как не может быть иначе весной, да из тайги – с забитыми животными, упакованными в пластиковые чаны с крышками, привязанные туго к верхнему багажнику.

– Ты был тогда такой страшный… – признавалась она уже позже лукавым шёпотом. – Как маньяк или сказочный людоед…

Такой шёпот она применяла часто, к месту и без него. Видимо, то была детдомовская привычка, а в момент знакомства ответила просто, не подав особого виду:

– Теперь я тут живу, а ещё позавчера жила в интернате.

– Сколько лет? – пытливо высунулся в окно левой рукой грозный охотник, пытаясь быть на расстоянии вытянутой руки, с небритой сединой по лицу и загадочным водочным запахом изо рта вчерашней ещё консистенции, сдобренным утренней порцией табака.

– Восемнадцать, – ответила Маргарита, разглядывая его в ответ, не улыбаясь, но водя лицом из стороны в сторону, показывая собственные профили, которые, она знала, по причине малого носика и озорной порхающей мимики вдоль нежных поперечин скул притягательны для юрких взглядов мужчин.

Её прямой нос в определённых ракурсах казался курносым, большая распахнутая улыбка обнажала ряды ровно длинных зубов, что большая редкость и удача. Да и во всей её внешности просвечивало девичье своеобразие, равных которому суровый охотник ещё не встречал. Маргариту не портили даже быстро смывшиеся красные прыщики, в её случае смотревшие на него с вызовом, и чуть выдававшийся вперёд нежным лезвием твёрдый подбородок. Она часто смотрела исподлобья, что также пришло с ней из замалчиваемых тайн районного интерната.

– Ааа! Ты – барин! – вдруг поняла девушка тогда и враз успокоилась. – Мне рассказывали про тебя…

Глава поселения на контрасте смог различить, что до сего момента новая селянка напрягалась его обществом.

– Что именно? – заглушил мотор Илья Игоревич, хрустнул дверью и вышел ей навстречу.

– Да разное! – отмахнулась молодка, поглядев дерзко ему в глаза во весь свой возможный размах, откинув назад голову с волосами до плеч, точно держа дистанцию при помощи острого подбородка. – Свози меня, барин, вещей в дом купить. Можешь? Сама я не справлюсь – далеко да тяжело…

Телесно ощутил вдруг старый охотник, как что-то новое и чужое поселилось в его голове, встряхнув разом закалённую нервную систему.

– Которых? – ломался для вида глава поселения, готовый уже ехать не позднее чем завтра.

– Разных, – мягко прошептала она, точно обещая что-то. – Кровать нужна, шкаф, холодильник и прочее. У меня вообще ничего нет. Один матрас.

– Свожу! – с вызовом резанул Илья Игоревич, потягиваясь с хрустом. – Моя задача тут помочь всем, включая новеньких.

– Правда? – будто не поверила лукавая Маргарита, пряча сарказм. – Мне нужно помочь. Никого тут не знаю. Даже чайника нет. Ты – Илья?

– Да, я – Илья, – задохнувшись подтверждением и тем, как звучно его имя прозвучало в её устах, отозвался он. – А ты, значит, – Рита… – с придыханием подержал он имя её во рту. – Подходит тебе…

– И тебе…

– А деньги-то есть? – с ухмылкой вызнал старый охотник. – На холодильник…

– Деньги – есть… – шёпотом и разделив слова выдохнула девушка вкусно ему в лицо и, не прощаясь, ушла. Незавершённость беседы оформилась цепким ментальным крюком, вроде тех стальных, что использовали его работники в отведённом месте уже через полчаса, развесив добытое порохом, потом и дробью.

Домой, тогда ещё в старый дом, глава поселения вернулся романтично настроенный, приятно размышляя о новой своей подопечной. Дал указания разгрузить машину и немедленно заняться мясом. Ещё немного подумав, указал к утру помыть машину.

Следующим утром перед самым днём, солнечным и весенним, Илья Игоревич в назначенное время проследовал к свежему крыльцу на помытой машине, расслабленный от долгого сна после долгой охоты, зная, что супруга его в неблизкой квартире в районном центре, что сам он выбрит и наодеколонен, обряжен в джинсы и ветровку и вид имеет вполне приличный, чтоб показаться на глаза юной деве.

К нему вышли в самом лучшем, что имелось, – в летнем пёстром платьице до коленей, при грубых ботинках, что при всём прочем дало интересное сочетание, взволновавшее романтичного барина. Она была с непокрытой головой, распущенными волосами и тем же пуховиком, чтоб совсем не замерзнуть. Лучший вид её, как мерещилось ему позже.

– Привет, барин! – улыбнулась Маргарита ему так широко, что дыхание Ильи Игоревича перехватило и вожделением наполнилось всё его существо, пока девушка вышагивала на фоне слепящего солнца, обходя машину спереди, демонстрируя ладный профиль, и забиралась на переднее пассажирское сиденье.

Честно – он надеялся, что в свете дня разглядит некую ущербность, на которой построит психологическую оборону, сможет контролировать ситуацию и так далее, но свет дня развенчал подобные устремления.

– Называй меня «Илья», – веско предупредил её глава поселения, сильной рукой агрессивно заграбастывая худое колено длинной ноги, весьма контрастной на фоне некрасивой обуви.

Так состоялось их знакомство и началось общение длиной уже в два года. Маргарита за это время превратилась из тощенькой дерзкой интернатской девчонки в упитанную девушку с выпуклым характером, большим гардеробом, уютным домом и повадками кошки, считающей, что этот мир для неё. Любые надобности её теперь были связаны исключительно с районным центром: стричься, несомненно, возможно было только там, так же как красить волосы, там же и делать ногти, покупать еду и одежду. В скором времени пришлось выделить Маргарите один из двух собственных автомобилей, так как сам кататься туда столь часто Илья Игоревич желанием не обладал по разным мотивам. Конспирации ради он даже заменил номера на автомобиле, выданном в пользование Маргарите. И всё это делалось исключительно для него.

***

– Правда? – нарочито елейно отзывается на висящий в воздухе вопрос злой похмельный барин, что, сопротивляясь ей как потусторонним силам, выпив или, наоборот, протрезвев, нередко становился груб и разрушителен.

Подобное Маргарита мудро претерпевала, не заводя отношений в крайность в такие моменты, сглаживая углы и далее наказывая его в неприметной кошачьей манере. Он приползал, винился, целовал красивые колени и даже отстроил вдруг этот дом, начав прошлой весной, закончив этим летом и обозвав «её новым домом». Тонко вправляемое ему в рассудок чувство неосознанной вины (которое он ощущал, но дословно описать не мог и которое регулярно саднило), ограничение его свободы, неявное, однако различимое, нередко сходилось наотмашь во внутреннем конфликте, который он разрешал уходя в тайгу или напиваясь бойких микстур отца Эсмы.

– Ты слышал? – морща миленький носик, вопрошает Маргарита, перенося вес тела с левого локтя на правый, продолжая почёсывать пальцами обеих рук макушки мёртвых волков. Ногти её окрашены красным. – Китайский вирус уже нашли в Чите. Уже близко к нам. И в Москве уже десять человек от него умерли. Как ты думаешь, мы тоже умрём?

– Мы – нет… – глухо отзывается Илья Игоревич, встретившись своим исподлобьем с её. – Увезу в тайгу, как давно хочу. Посажу глубоко, в зимовье, где только медведи ходят да волки воют. Еды там много, книги есть, всё есть, можно год жить, буду раз в неделю навещать и приносить свежее мясо и вино. Туда вирусу не добраться…

– А сам что будешь делать целую неделю? – погаснув улыбкой, видимо, представив всё в очередной раз, осведомляется девушка.

– Охотиться буду… – елозит на коленях винтовкой глава поселения, недобро хмурясь.

– До другого зимовья? – цепко щурится Маргарита с увесистым намёком. – Развезёшь весь свой гарем по зимовьям? – конкретизирует она свою мысль, подмечая его намерение не ответить.

Илья Игоревич вскидывает винтовку и целится в «свою любовь» – именно так одномоментно промелькивает в его мозгу.

– Я знаю точно, что это ты звонила…

Речь идёт о предмете их последней ссоры, а именно – странных звонках супруге барина, когда после недолгой тишины женский голос говорил одно слово – «мой», после чего трубку клали.

– Также знаю, что ты в духе своих детдомовских правил никогда не признаешься в этом. Не питай иллюзий! Ни тут, ни в принципе по всей этой ситуации. Мы – это мы, семья – это семья. И всё верно – в другом зимовье, где буду часть времени, я буду со своей семьёй. И этого не изменить! Выбор уже сделан давно, и ничто не может его отменить. Если ты попытаешься ещё раз выкинуть что-то подобное, я сделаю с тобой что-то подобное и спрячу там же, в тайге. Даже не сомневайся! Никто никогда не найдёт. Я готов ради тебя на всё, но есть маленький мир, очерченный мелом, куда ты, ведьма, свой нос совать не должна ни под каким предлогом. Всё понятно?

– Более чем, – тем самым шипящим шёпотом произносит Маргарита и, не выдавая страха, показывает ему каверзные искажённые профили. – Тогда отпусти меня… – Неожиданно лицо её вспыхивает юным гневом и приливает яркой краской. – Чего ты меня держишь? Тоже хочу свой мир, очерченный мелом. Я молода, ты… не молод! Мной интересуются, чтоб ты знал…

Исподлобья смотрит она пристально в чёрное зловещее отверстие пялящейся в неё винтовки. В сгустившемся воздухе отчётливо щёлкает курок, нажатый крепким пальцем сурового барина. Девушка почти незаметно вздрагивает, зло прикусывает губу и снова меняет локоть, храбро и цепко глядя в нарезное колечко ствола. Винтовка медленно возвращается на колени.

– Проведаю что-то подобное… – сухо декларирует глава поселения сжатыми губами, – накажу тем же образом. А я проведаю, ты знаешь… – Он почти чревовещает в этот момент.

– Полюбому в тайгу, – усмехается ему Маргарита большими губами маленького рта. – А я, между прочим, и не против, но чтоб не раз в неделю, а чтоб всегда со мной – и уснул, и проснулся. И пусть волки и медведи кругом, – слегка распаляясь, ведёт она свою не новую песню прирастающим голосом. – И никого не надо больше, но не так, как сейчас. У меня не было своей семьи никогда, и я не знаю, что это такое. Но хочу с малых лет… Поэтому, со своего боку, не понимаю тебя, так же как ты, с моего боку, не слышишь меня. С твоей стороны, моё лево – право, а с моей – твоё право – лево… Я, вообще, кто тебе?

– Сама знаешь кто, – глухо уклоняется Илья Игоревич от знакомого уже диалога. – Я с тобой больше времени провожу, чем там – в меловом круге. Ради тебя делаю нехорошие вещи, понимаю это, но делаю. Я дружбу ради тебя предал… Ты меня услышала. Одним словом, в ту сторону даже не дыши. Как будет дальше, не знаю, но заботиться в ту сторону и быть там всяко должен. Может, и с тобой мелом очертим позже. Не гони лошадей… – опытный охотник заканчивает банальным крутое пике от угрозы до примирения.

– Лишь бы я не расхотела, пока ты соберёшься, – фыркает девушка, поправив волосы и отведя глаза в сторону. – А я уже на полпути, любимый… – вкрадчивый шёпот со щепоткой угрозы вновь льётся из её белого горла. – Целься в меня больше. Тогда точно мой силуэт очертишь мелом. А потом свой отдельно… Ты же без меня не сможешь. Я это знаю наверняка. А я без тебя смогу… – вызов её слов хлещет барина по щекам, он самолюбиво вспыхивает, но молчит. – А могли бы вместе – мелом! – почти по слогам и напевом вворачивает ему назад его же метафору.

Они молчат. Декольте её пульсирует, шнуровка натужно тянется, глаза её большие и злые, губа прикушена, выглядит молодо и чудесно.

Он вновь ковыряет винтовку, полагая, что всё сказал, потом снова всматривается в неё и спрашивает:

– Что у тебя на щеке?

– Мушка, – нехотя отвечает Маргарита, глаза её влажные, но плакать она разучилась в детстве. – Как у Монро. Для тебя – дурака недостойного. Я похожа на неё?

– Да. Это же я тебе сказал.

– Пыф! – фыркает девушка ему в ответ. – Он сказал!.. Похожа-то – я…