3
Врывается в галерею за полчаса до начала перформанса. Прямо у входа стоит облачённая в глухое чёрное платье в пол художница Барбара. Длинные красные волосы собраны в высокий хвост.
– Oh yes, sure it’s you, – мягко улыбается Барбара, словно они знакомы много лет, и протягивает руки забрать у Ани чемодан.
– I am so sorry I made you wait for so long! – начинает бормотать Аня, но Барбара движением руки просит Аню замолчать.
– Do not worry, it’s just life, shit happens. But we are here, we are alive, and that’s what we should be grateful for.
Барбара улетает куда-то вглубь галереи, и кажется, что лишь чемодан в руке не даёт ей воспарить.
– Ну что, наша Аня добыла посылку? Живая? – плечо Венеры оттягивает огромная жёлтая сумка.
– Ага, живее, чем когда-либо.
– Ну, отлично! Анька, осталось продержаться две недели, две недели! У нас ещё всего три серьёзные посылки, ты же следишь, да? Другие фестивали ждут наши отправки, всё под контролем у тебя?
Аня энергично кивает.
– Ну хорошо. Иди, садись, занимай место. Мы же зрителей ещё не запускали, тут будет переаншлаг, Барбара очень крутая!
Аня приоткрывает рот, она же ни на какой перформанс не собирается, она же обещала себе, что устроит выходной, поедет домой, поспит. Но вместо этого занимает стул по центру третьего ряда, кладёт локти на колени и обхватывает ладонями голову.
Прямо над ухом Аня слышит:
– О, Дубовский, глянь. Ходит как именинник: каждый год у нас обязательно выступает Барбара, и пресса захлёбывается похвалой, как снова она саму себя превзошла.
Пётр Дубовский облачён в длинный чёрный плащ, как у Нео в «Матрице». Он энергично наговаривает в протянутый к его лицу массивный микрофон с логотипом телеканала. Журналист усердно кивает и улыбается.
Джульетта плюхается на соседнее кресло, взгромождает на колени объёмный кожаный портфель, а две полотняные сумки пытается уложить сбоку.
– Давайте мне, – Аня бережно берёт сумки с логотипом «Слёз Брехта».
Джульетта делится с ней наблюдениями о Дубовском. Джульетта садится именно рядом с ней, с Аней, хотя могла бы найти любое место из забронированных для спонсоров, которые никогда не приходят. Но Джульетта выбрала именно её. В районе живота что-то сильно сжимается, сразу расслабляется, а потом разбухает и заполняет всё тело. Что-то розовое, воздушное, невозможно приятное.
Пальцы Джульетты, как всегда, нервно теребят ручки сумки. Хочется положить ладонь на эти пальцы, хочется медленно поглаживать их, пока напряжение не уйдёт, пока Аня не заберёт, не растворит все тревоги этой женщины.
Зал заполняется зрителями, нарастает гул голосов, воздух пропитывается ароматами и трепетом ожидания. Кто-то рядом кричит в трубку: «Да, проходите, проходите, сейчас всё начнётся, это прямо в галерее, я в четвёртом ряду! Женщина! Это место занято, занято!»
Аня вертит головой, рассматривает публику. Рядом с коротко стриженными зелёноволосыми девочками в кедах восседают дамы в вечерних платьях. Мелькают смутно знакомые лица: художники, актёры, режиссёры.
Свет тускнеет, очертания предметов размываются, гул затихает.
– Эй, Аня! – Джульетта наклоняется и шепчет: – А у тебя планы есть? После окончания контракта? Работу какую-то уже ищешь?
Аня качает головой. Джульетта, какая работа может быть после «Арт энд блад»? А вы что, вы готовы от меня отказаться, отфутболить неизвестно куда?
Избавиться от меня?
Тьма густеет, звуки испаряются, мир исчезает.
Аня чувствует запах. Отталкивающий, грязный. Запах мясного рынка, тех рядов, где выставлены отрубленные свиные головы и конечности. В центре зала вырисовываются очертания обнажённого тела Барбары, оно измазано красным. Так вот зачем этот реквизит. Небольшие муляжи человеческих голов висят на шее Барбары ожерельем. Отрубленные руки нанизаны на пояс и образуют своеобразную юбку. Так вот зачем вчера Венера заказывала несколько килограммов свинины – сырое мясо лежит в ногах художницы.
Барбара танцует. Двигает бёдрами. Трясёт головой. Музыка, кажется, сейчас разрушит стены галереи. На фоне танца на экране во всю стену сменяют одна другую картины, некоторые из них Аня узнаёт.
Вот Юдифь обезглавливает Олоферна на картине Артемизии Джентилески.
Вот Тимоклея сталкивает в колодец своего насильника на картине Элизабетты Сирани.
Много, много картин с кровью и жестокостью, скорее всего, догадывается Аня, написанные женщинами. Барбара продолжает двигаться, кровь стекает по её телу, в ноздри бьёт то вонь сырого мяса, то резкий запах пота.
Барбара двигается неистово, как будто для неё не существует галереи и публики, как будто она куда-то улетела, как будто она уже и не Барбара вовсе. На картинах всё меньше насилия, всё больше просто обнажённых женщин. Аня узнаёт что-то из Фриды Кало, узнаёт тарелки из инсталляции Джуди Чикаго. И вот наконец снова она – Дороти Ианноне, снова огромные женщины с хищными вульвами. Снова что-то не про Аню, не для Ани.
Теперь танец Барбары всё меньше напоминает безумие и всё больше – какое-то дикое соблазнение. Её таз ходит туда-сюда, имитируя совокупление, Аня не может на неё не смотреть. И Ане хочется плакать.
Сейчас она так чётко чувствует: что-то когда-то у неё отняли. Что-то ценное, важное, какую-то её силу. Это не мир сумасшедший и озабоченный со своим сексом, это в Ане что-то не так, что-то ампутировано, что-то где-то заткнуто.
закупорено
После перформанса Аня бежит в туалет. Внутри всё трясётся, но что это, почему, почему тело ведёт себя так – Аня не понимает. Кое-как приходит в себя, но всё равно – расхлябанная, красная, видно, что ревела.
По коридору приближается долговязая фигура Давида, за ним – Михалина, раскачивающая бёдрами в такт шагам на шпильках. Их только и не хватало.
Аня собирается на остановку, она же так хотела, так мечтала домой, спать! Давид опять в чёрном, глаза немного подведены, похож на вокалиста готик-рок-группы, ему удивительно идёт. Так странно – она и правда с ним работает, вот так запросто общается? Такие неформальные секси-мальчики всегда были где-то далеко от неё, она наблюдала за ними с безопасного расстояния. А тут – вот он, смотрит на неё по-настоящему, уговаривает не ехать ни в какое домой, а идти вместе на «Огонь», потом – на открытие выставки литовской художницы, которая в прошлом году делала инсталляцию с человеческими органами, помнишь? А потом и на кинопоказ про искусство Дэвида Линча, почему нет? Зачем вообще работать на арт-фестивале, если никуда не ходить?
Аня не находит, что возразить, Аня подчиняется.
Они идут по сумеречному городу, тьма просачивается внутрь, вот уже всё слилось, вот уже ничего не страшно.
Давид говорит о перформансе:
– Барбара всё же гениальная. Достала из меня и отвращение, и возбуждение, что-то такое живое, трепещущее… Но одновременно я просто видел красивую обнажённую женщину, и я не мог не думать о том, как просто трахал бы её до потери сознания, – Давид смотрит Ане в глаза, она отводит взгляд.
– А ты у нас такой герой-любовник, что ли? – с издёвкой произносит Михалина.
– А тебе, Аня, как перформанс? – Давид игнорирует Михалину, смотрит только на Аню.
– Хорошо. Круто. Крутой перформанс.
– Почему ты плакала?
– Не плакала.
– Видно же.
Аня как будто голая, пытается запахнуться, а Давид не даёт, выхватывает из рук любую одежду, сканирует её этим своим взглядом, считывая мысли.
– Отстань, Давид, а.
Ускоряет шаг, остаётся одна. В этом городе, в этой тьме.