2
Аня в прихожей родительского дома. Прислушивается. Еле слышные вибрации голоса отца и заполняющие всё пространство высокие нотки матери. Аня стоит в прихожей, не снимает одежду, не разувается. Нет, она слишком устала, чтобы куда-то идти. Можно позвонить подруге или засесть одной в какой-нибудь кофейне, но смысл? Всё равно придётся вернуться домой, всё равно тут живут
они
Как можно тише Аня стягивает куртку, надеется прошмыгнуть в свою комнату незамеченной, невидимой.
– Хорошо, Лёш, я поняла, я услышала тебя. Делай всё сам. Как жили в говне десять лет, так ещё столько же и поживём. Да, хорошо, конечно. А, Аня, – мама пролетает мимо и закрывается у себя.
Могло быть и хуже. Аня моет руки в ванной комнате, из-за которой, скорее всего, они и ругались. Уже давно пора переложить плитку, заменить шкафчик и раковину, да и саму ванну неплохо бы тоже заменить. Мать готова вызывать мастеров и затевать ремонт, деньги же есть. Но отец не доверяет никаким мастерам. Ванная ждёт своего времени, сколько Аня себя помнит.
Аню влечёт закрытая дверь материной комнаты. Ладонь сама надавливает на ручку.
– Я зайду? – у Ани в руках чашка с чаем и блюдце с бутербродом.
– Да, дочка, конечно, – глаза мамы опухшие, голос еле слышен.
Аня садится на диван, отхлёбывает чай. В телевизоре женщины кричат друг на друга, а ведущий их подстёгивает, чтобы кричали громче.
– Аня, я так не могу.
Аня-вся-внимание обращается к матери.
– Мам, ну отремонтируете вы эту ванную.
– Как? Он же ничего не даёт сделать, – мать тянется к упаковке с бумажными платочками, кажется, кольца сейчас свалятся с её истончённых пальцев в бледных веснушках.
– Ничего не даёт. Живём в говне. Ничего не могу сделать. Хорошо, что ты хоть у меня есть, Анют. Хоть ты меня послушаешь и поддержишь.
Аня обнимает маму. Сколько раз уже была ровно такая же ссора с отцом, ровно те же слова про «ничего не могу сделать», ровно тот же вывод – как хорошо, что хоть ты, Анют, меня поддерживаешь.
Во сколько лет Аня решила, что будет спасать маму? В восемь? В десять? Маленькая девочка клялась себе, что сделает жизнь мамы лучше, придумает, как решить её проблемы, заставит маму почувствовать себя любимой и ценной.
Но ничего не получалось, мама продолжала быть несчастной, Аня не справлялась.
Пару лет назад, на каком-то воркшопе по креативному письму, Аня написала:
я спала в одной постели с мамой до четырнадцати лет
я знала, как у неё по утрам пахло изо рта
как пахла её кожа после вечернего душа
какое тепло исходило от её тела
как она дышала во сне
как из её ноздрей выходили скрипучие звуки во время обострения гайморита
как она вставала и сморкалась
и выплёвывала слизь в салфетки
как радовалась, что тяжёлый день закончился и можно наконец лечь спать
как держала меня за руку, засыпая
и мне было так спокойно
и мне было невыносимо
Как-то Аня с мамой возвращались откуда-то – магазин, танцы? – и мама говорила своим этим тихим несчастным голосом, как ей тяжело, как муж не даёт ничего сделать, не ценит всего, что она вкладывает в семью, в него, как он её не любит.
Они шли по эстакаде над железнодорожными путями, грохотал огромный поезд, оставляя в воздухе полоску чёрного дыма.
– Дочь, если бы не ты, я бы была сейчас под этим поездом, но ты мне далась уж слишком высокой ценой… Я же чуть не умерла во время родов. Ты не представляешь, сколько было крови, – вздохнула Анастасия Евгеньевна и глянула на Анечку. – А что, Вика-то уже взрослая, она бы пережила… Ладно, идём домой, я супа сварю.
Анастасия Евгеньевна смотрела на дочь, но не видела отчаянный ужас, в который превратилось лицо девочки.
В тот день с Аней впервые случились они – задыхи. Когда пытаешься дышать, но вдохнуть не можешь. Пытаешься зевнуть, но вдохнуть не можешь. Как будто горло становится узким-узким, стенки горла сужаются-сужаются, чтобы в итоге совсем склеиться и не дать Ане дальше жить.