4
Так что же с сексом?
Вопрос бьётся в висках, в мозгу, за глазами. Не надо было столько спать, встала бы в восемь, когда проснулась первый раз, и голова не была бы как тухлая свёкла. Но ведь это первый день за столько месяцев, когда ей надо в офис только к обеду, когда не надо на таможню.
И она соблазнилась призывам коварных сирен, зазывающих дальше в сон, провалилась, уплыла, а там – непонятные девушки, почти все голые, рассказывают, как и с кем они спят. Огромный дом с окнами в пол и повсюду камеры. То ли реалити-шоу, то ли экспериментальный фильм.
Название проекта Аня помнит: «Женщина и тело». Кажется, всё-таки фильм. О том, как современные молодые женщины ощущают и проживают свою сексуальность.
Похоже на какой-то университетский проект.
И такие раскрепощённые там все.
Такие свободные со своими сосками разных форм и цветов, бритыми или заросшими лобками, ягодицами, то впавшими, то разрастающимися… И до какого-то момента Аня очень даже вписывалась, тоже ходила голая и поддерживала светские беседы про кино и искусство, но вот микрофон утыкается ей в лицо, всё внимание ведущей обращено к ней, и Аня что-то мямлит, мямлит, а ничего связного выдать не может. Девушки переглядываются, ведущая улыбается всё менее искренне, а её небольшие груди становятся острее и злее.
– Так что у тебя с сексом, Аня?
Все замолкают, смотрят на неё, ждут, что же она скажет. Аня молчит, молчание висит, пропитывает всё, воздух от молчания становится плотным, тяжёлым, туманным.
Девушки улыбаются, но не по-доброму, не приглашая Аню улыбнуться вместе с ними, а злобно, издевательски, отдельно от Ани, выталкивая её из общего женского круга сначала просто этой злобой и смехом, а потом уже и физически, толкая, толкая, толкая её, толпа из сисек, складок на животах, вульв, огромных, мясистых – как на картинах Дороти Ианноне. Их груди обрастают металлом, становятся острыми, как у певицы Мадонны в том концерте, растут вперёд, всё более похожие на копья, готовые проткнуть Аню насквозь, если она не уберётся.
Аня пятится, пятится, тяжёлая дверь хлопает перед носом. Аня одна на улице, голая, жалкая.
И свет в окнах дома тухнет, и голоса и музыка затихают, словно все эти девушки, ещё полчаса назад её сёстры, словно они сговорились и делают вид, что никого нет дома, чтобы Аня не вздумала вернуться туда, к ним.
Такой она и проснулась – голой, испуганной, изгнанной. Трёхмерные буквы вопроса летают внутри черепной коробки, врезаются в виски, затылок, бьют по задним стенкам глазных яблок.
так
что
же
с
сексом
Аня потягивается, смотрит на часы. В квартире тихо, родители куда-то уехали.
Алина Викентьевна – всплывает в голове имя.
Ого, сколько же лет Аня об этом не вспоминала?
У Алины Викентьевны были тёмные волосы и бледно-голубые глаза, а ещё крупные, как у Анджелины Джоли, губы. Алина Викентьевна вела предмет «Мировая художественная культура» в восьмом классе. На её уроках Аня впервые услышала про модернизм и постмодернизм, сюрреализм, Фрейда, Эроса и Танатоса, либидо и мортидо. Алина Викентьевна не пускала в класс опоздавших, а контрольным предпочитала устные, как в университете, экзамены.
Но всё это была как будто оболочка – строгая, собранная, очень правильная женщина – но когда она начинала говорить… Её лицо расслаблялось, на нём появлялась то улыбка, то гримаса злости (особенно когда говорила о репрессиях и несправедливости в биографиях художников), она рассказывала о художественных направлениях, часто перескакивала на литературу и поэзию, цитировала стихи и даже напевала что-то из музыкальных произведений. Само её тело менялось, становилось гибким, завлекающим.
Аня впадала в транс, слушая её, впитывая её слова, ощущая их физически в голове, грудной клетке, животе. А когда приходила в себя, недоуменно поворачивалась, рассматривала одноклассников, видят ли они то же самое, чувствуют ли они это? Но большинство сидели с теми же скучающими лицами, как и на любом другом уроке, писали друг другу записки или пялились в окно.
Анин класс должен был ехать на экскурсию в Брест, а классная руководительница заболела. Вместо неё поехала Алина Викентьевна.
Ночевали в гостинице. С количеством номеров произошла накладка, заказали меньше, чем нужно, а свободных комнат из-за какого-то чемпионата совсем не было. Две девочки, Аня и её одноклассница, оказались без места. Алина Викентьевна и вторая учительница были вынуждены взять по девочке к себе.
Аня попала к Алине Викентьевне.
Номер был небольшой, у окна стояла одна «полуторная, не одиночная», как убеждала на cтойке регистрации женщина, кровать. Луна светила прямо в окно, тонкие занавески от света совсем не защищали.
было лето и было жарко
было лето и было душно
на Ане болталась майка на бретельках
тело Алины Викентьевны облегало что-то тонкое, кружевное, прозрачное
коричневыми были соски Алины Викентьевны
упругими спереди и мягкими сзади выглядели бёдра Алины Викентьевны
неглубокие полосочки шли по шее и декольте Алины Викентьевны
шоколадом, миндалём и апельсином пахло от Алины Викентьевны
Как давно Аня не вспоминала Алину Викентьевну. Совсем забыла, что такое вообще было.
До сих пор что-то оживает, шевелится внутри от этих воспоминаний.
Но стоп, а что было потом, после Бреста?
В девятом классе один из первых уроков был посвящён женщинам-художницам. Алина Викентьевна принесла свои книги с репродукциями, она рассказывала, что художниц было меньше, чем художников не потому, что мужчины талантливы, а женщины – нет, но из-за того, что долгое время у женщин просто не было доступа к образованию, возможности практиковаться, рисуя обнажённую натуру, из-за стереотипов о том, что такое вообще «настоящая женщина» и какой ей нужно быть.
(Потом, уже в университете, Аня поняла, что Алина Викентьевна пересказывала девятиклассникам обычной минской школы ключевую работу феминистской арт-критики «Почему не было великих художниц» Линды Нохлин.)
Одноклассники шумели и отвлекались, Аня, застывшая, внимала каждому слову, скользя взглядом по брюкам и пиджаку Алины Викентьевны. Женщина в брючном костюме и женщина в неглиже – подумать только, два разных человека.
– Анна? Горелочкина? Что думаешь?
Алина Викентьевна повторила: открываем книгу про Фриду Кало на сорок четвёртой странице, что там видим, Аня?
– Д-две женщины… голые…
– Картина тридцать девятого года «Две обнажённые в лесу». Зачем, по-твоему, Кало писала обнажённых женщин? Казалось бы, с мужчинами-художниками всё понятно, да? Любование женским телом, превращение его в предмет, объект желания. А что с женщинами, Аня? Какие чувства у тебя вызывает обнажённая женская натура?
Класс затих и повернулся к Ане. Алина Викентьевна, казалось, была серьёзной, но Аня видела, что сквозь маску строгой учительницы проглядывает личина озорная и… дразнящая?
Аня прочистила горло.
– У меня? Обнажённая?
– На картине Фриды Кало, Аня. Ясно. Пока Анна просыпается, что нам скажет Вика?
И всё – для Алины Викентьевны Аня исчезла.
Провал, крах. Но ближе к концу урока Алина Викентьевна снова вызвала Аню, попросила напомнить имя американской художницы двадцатых годов, прославившейся картинами с огромными цветами. Это было легко, про Джорджию О’Киф Аня читала совсем недавно. Алина Викентьевна удовлетворённо кивнула.
В том году Алина Викентьевна продолжала вызывать Аню чуть ли не каждый урок. Спрашивала то, чего не было ни в учебниках, ни в её лекциях. Она не спешила соглашаться с тем, что говорит Аня, задавала всё больше вопросов, иногда даже высмеивала предположения и мысли Ани, но потом сразу, на этом же уроке, снова вызывала её и подчёркивала, как оригинально и свободно для девятиклассницы мыслит Анна Горелочкина.
Мировая художественная культура стояла в расписании каждый четверг третьим уроком, и каждое утро четверга Аня просыпалась с учащённым сердцебиением. Счастливая, что будет видеть и слушать Алину Викентьевну; испуганная, что та снова будет её вызывать и, возможно, высмеивать и критиковать; полная надежд, что так и будет; и в ужасе от мысли, что Алина Викентьевна может прекратить это, перестать её выделять, вызывать, спрашивать.
Алина Викентьевна могла бы хоть связывать и пытать Аню каждый урок, выставляя её позорищем за то, что она не помнит год создания «Чёрного квадрата» – и это всё равно было бы лучше, чем пустота, игнор. Ничего не было страшнее для Ани, чем исчезнуть для Алины Викентьевны, пропасть, смешаться в толпе туповатых одноклассников. Благодаря Алине Викентьевне Аня чувствовала, что она существует, что таким, как она, существовать вообще можно.