Глава 7
Софья
Виктор проснулся в таком состоянии, в котором находился вечером. Нечто среднее между подавленностью и слабостью. Он, вроде как, спал, даже сны снились, только вот на организме сон никак не сказался. Красные круги под глазами были не лучшим напоминанием о невозможном. Десять минут провел, наклонившись над раковиной, умываясь ледяной водой, стирая с лица остатки ночи. Умывание заметно помогло, и на кухне, на глазах жены он показался в более-менее опрятном виде. В прошлый раз он предложил жене написать ее тело также за завтраком, также сидя за этим столом, вот и подумал: почему бы сейчас не сделать также? Глядишь, стол «переговоров» принесет ему удачу, и она вновь согласится. Только на этот раз, – твердо решил он, отпивая чай, – без нижнего белья. Софья смиренно сидела рядом, словно бы ждала того, что он намеревался ей сказать, вот уже много дней.
– Пора писать новую картину, – сказал Виктор и заметил, как она насторожилась. Ее сообразительность его никогда не смущала, он привык не понимать ее намеков, в то время как она понимала его с полуслова.
– Я не хочу…
– Пожалуйста, – прервал он ее. – Без лица. Я выберу для тебя такую позу, на которой не будет видно лица. Даже волос. Я их изменю.
Виктор ощущал себя огнем, или тем страшным человеком, который есть в каждом баре со злыми глазами, ищущими очередную жертву женского пола для личных взысканий, которые, очевидно, не захочется ни видеть, ни знать никому. Видно было, до чего данная тема разговора неприятна ей. Однако Виктор не считал себя виноватым. Не в чем было себя винить, пока он ограничивался только разговором. Тем более, он делал все для Софьи. Каждой девушке, без исключений, хочется дорого и красиво одеваться, правильно и вкусно питаться, заниматься спортом, – все это стоит денег.
– Тебе мало было того раза? – судя по голосу и выражению глаз, этот разговор злил ее все больше и больше. – Портреты и без того хорошо продаются, чем они тебе не угодили?
– Надоели. И да, теперь – они стали плохо продаваться, – тут Виктор соврал. Исключительно, чтобы добиться желаемого. – Последнюю картину купили в день выставления на продажу. Ты только подумай, сколько денег стоит одно такое полотно!
– А мое здоровье? Я тебя не интересую? Мне неприятно, когда меня голую увидит кто-то, кроме тебя, – Софья сдерживалась от того, чтобы потерять контроль над чувствами и сказать, как накричать, ему несколько оскорбительных слов. Из-за этого у нее едва ли не дергался глаз. Но разве не этого ли ожидал Виктор?
– Я разрешаю. Думаешь, покупатели поймут, что написана именно ты? До этого они видели только твое лицо. Я уже сказал, что немного изменю пропорции, – Виктор намеревался всеми силами получить желаемое, чего бы ему это ни стоило. Если она согласилась в прошлый раз, то согласится и в этот.
– Может и не поймут, но мне от этого легче не станет. Извини, Виктор, не хочу и не могу. Давай обойдемся пока только портретами?
Он покачал головой. Несмотря на принципы, которых должен был придерживаться весь мужской пол, едва ли сдержал слезы отчаяния.
– В прошлый раз ты согласилась, так что тебя останавливает в этот? – Он любил ее, но при этом она его ужасно раздражала своей упрямостью.
– Все! Никогда не буду позировать голой. Ты сам знаешь, как называются такие женщины. Не стану я одной из них.
Виктор уронил голову на грудь: какой сильной была горечь поражения! Чай не лез в горло, а заставь он себя сделать хоть глоток, его бы вырвало. Если она не согласится, он уже придумал, как проведет оставшийся день. Для него это будет не сильно плохо, а вот она забьется в истерике и вине на себя за то, что сотворила. Никакого физического насилия, моральное – еще как!
– Тогда иди работать, – серьезно сказал он, глядя ей в глаза. Виктор вполне стал считать их разговор спором. Но не тем спором, когда две стороны повышают голос друг на друга, отчего дрожат стены и лопаются бокалы. Он слушал Софью, во всяком случае, делал вид. – Пока ты не на нормальной, – это слово он подчеркнул особой интонацией, – работе, не приносишь доход – позируй мне.
– Но…
– Сейчас, – перебил он ее, – твоя работа в том, чтобы позировать мне. В тех позах, в каких скажу я, и в том, в чем скажу я. Ты, помнится, сама выбрала себе такой путь, когда мой творческий бизнес стал развиваться.
– Существуют рамки приличия, за которые ты успешно заходишь. Я тебе в прошлый раз сказала, что не буду позировать голой, сколько бы это денег ни стоило.
– Даже в нижнем белье? – зубы скрепили от негодования. Нижнее белье – пустяк, который ему был не нужен. Она сама дала согласие позировать ему, так что в его праве приказывать ей и принимать меры, если она делала не так как ему нужно было.
Она задумалась, но, итак, было ясно, чем все обернется. Настроение было порядком испорчено, несмотря на столь прекрасный, теплый солнечный день. В голове он из раза в раз прокручивал ее ответ. Почти угадал, ошибся лишь в постановке слов.
– Смотря, какая поза, – прошло, наверное, минут пять тишины. Ответ ее был взвешенным до конца продуманным. Сама понимала, что их отношения в данное время держатся на нитке. Все-таки, любовь ограничивалась определенными стандартами. Они, увы, у всех были разными. Виктор же их не знал, зато прекрасно знал такой грех человечества, как похоть.
– Об этом не волнуйся. Я думал, ты будешь лежать на кровати, выгнув спину, как будто только что проснулась и потягиваешься. Голову запрокинешь назад, так, что видно лица не будет. Писать стану чуть сверху и сбоку, – Виктор едва не добавил: но ты должна быть без одежды.
Глаза ее опустились вниз, и на секунду Виктор испугался, что она плачет. Ему показалось, поскольку потом она сразу подняла злой раздраженный взгляд и произнесла:
– Подойдет, если я буду в нижнем белье? – и не пересчесть, сколько раз за утро она произнесла это ненавистное Виктору словосочетание. И он, скрепя зубами, сказал:
– Пока – да. Но потом нет.
Ах, господи, кому нужно твое нижнее белье? – подумал он. Плечи его, обычно прямые, теперь образовали собой ужасный горб и холку на конце шеи. Чай он все же отпил, надеясь, что сладкий вкус успокоит расшатанные нервы. И впервые, за все годы, прожитые с Софьей, он думал о ней в негативном ключе. Бранил ее в мыслях так, как не бранил никого и никогда. Он, к несчастью, понял, насколько тогда была сильна его ненависть. – Неужели так сложно сделать то, что я прошу? Я же не предложил ей раздвинуть ноги перед своим лицом, чтобы видеть ее розовую плоть и написать только ее! Я выбрал приличную позу! Именно таких картин в истории и миллион! Гнев его постепенно утихал и вскоре он чувствовал муки совести. Пусть он не сделал ей ничего, и все плохое осталось в мыслях, горький стыд жег его сердце. Смешанное постигло его чувство. Одновременно и стыд, но в то же время гнев на ее упрямство. Если бы она согласилась сама, до спора дело бы не дошло и все было бы хорошо. Они позавтракали в молчании. Виктор буквально заставил себя есть, но осилил только половину бутерброда. И ничего он поделать не мог с отсутствием аппетита. Быть может, вскоре он вернется.
Часов в одиннадцать утра он был готов рисовать Софью. В этот раз ему не нужно было рисовать в кабинете. Там не было кровати, как следовало его задумке. Мольберт был не таким тяжелым, но большим. По очереди он перенес в спальню сначала его, потом холст, а затем и табурет с красками. Конечно, в спальне рисовать будет не так удобно. Взять, хотя бы, освещение. Оно оставляло желать лучшего. Холст он предпочел чуть больше формата А3. Как свой привычный формат, удобный и любимый. Не такой большой, как предыдущий, что было как нельзя кстати. Он напишет эту картину намного быстрее той, возможно, за день или два. Все было готово, Софья, – не голая, как ему хотелось, – лежала на кровати. Но как она лежала?! Боже! Виктор подошел к ней и сказал перевернуться, чтобы на переднем плане картины красовались ее ноги, а не голова. Она повиновалась, ничего ему не сказав. Именно это ему и нравилось, когда она безропотно выполняла его приказы. А кому бы это не понравилось? Сейчас он прикажет ей снять то немногое, что она надела на себя и будет рисовать и рисовать, до тех пор, пока она не поймет, на что пошла и что делает. Пока не поймет, как именно он пишет ее.
– Раскинь руки, будто ты потягиваешься. Отлично. Если не хочешь, чтобы я рисовал твое лицо, поверни голову к стене, – Софья делала все в точности, как он говорил и представлял у себя в голове. Была лишь небольшая проблема. – Не двигайся, – Виктор взял в руки ее волосы, забившееся под тело и слегка небрежно сложил их на подушке. Тем являлась та грань небрежности, когда смотрится красиво и привлекательно. Само собой, волосы не будут главными в работе. В данном случае он решил сделать акцент на ногах. Подумав об этом, он стиснул зубы. Хорошо бы, будь она голой. Нижнее белье портило всю композицию. – Ты не передумала? – без особой надежды спросил он. – Не хочешь раздеться? Если хочешь, картина получится восхитительной, а стоить будет в разы дороже.
– Нет. Мне плевать на цену, это – последнее, что я согласна делать.
– Согни немного ноги, – эту фразу он произнес как можно безучастнее. Не надеялся, что она произведет на Софью отрицательное впечатление, просто так он скрывал свою злость. Сдерживался от того, чтобы ударить ее. Ударить по лицу, по правой щеке, чтобы поняла. Останавливала вера, что он не из тех, кто будет бить жену при первой ссоре. В конце концов, любовь его никуда не пропала. Правда, к ней теперь примешивалась и горечь.
Он взял ее согнутые ноги и расположил их чуть наклоненными в одну сторону. Притом колени не были соединены вместе, а расставлены друг от друга сантиметров на десять. Выглядело вполне элегантно, оставалась лишь маленькая деталь. Виктор поправил одеяло. Расположил его также небрежно, с кучей складок, так, что его угол слегка заходил на ступню жены.
– Да! Теперь не шевелись, – Виктор подумал, что если она пошевелится, то уже не сможет принять именно ту позу, в которой лежала до этого. Позирование для портрета было куда проще. Сейчас же он не сможет изобразить у одеяла ровно те складки, которые были. Это являлось существенной проблемой, поскольку Виктор сомневался, что успеет написать ее за один раз. Да и у самой Софьи вскоре затекут ноги или заболит опрокинутая назад шея. Ему и ей понадобится передохнуть. Ну что же теперь делать? Не хотел он ничего менять, изначальная задумка нравилась Виктору как никогда. Сюжет и набросок – главные предпосылки к тому, чтобы картина получилась прекрасной. Именно прекрасной, потому что просто «хорошие» картины, покупать никто не будет. Изучающе пробегутся глазами, подумают: «как красиво!» и забудут. В отличие от прекрасных картин, потому что на них можно смотреть вечно, находить что-то новое ежедневно, не утратив своего восхищения. Таких картин коллекция Виктора насчитывала мало. Самые лучшие картины уходили на продажу. Этот раз не был исключением.
Виктор немного передвинул мольберт, чтобы получить тот ракурс, с которого лучше всего писать. Теперь вид сверху, ровно в высоты его роста был идеальным. Масло было готово, мольберт стоял там, где надо. Все вокруг прямо говорило ему о том, что картина получится. Возможно, как компенсация за моральный ущерб в ходе спора. Но в любом случае, вечер он проведет вне дома.
Виктор не скрывал своей уверенности: картина сложная, однако он профессионал своего дела. Ошибался. Сложная поза, сложный ракурс, оттого и пропорции ее тела заметно искривлялись. Карандашный набросок занял у него вместо привычных тридцати минут целых полтора часа. Прежде, когда картина изначально вызывала у него затруднения или выходила не слишком красивой, он забрасывал ее. Холст перекрывал грунтом и начинал новую, которая в большинстве своем выходила что надо. Не без оснований боялся, что сейчас придется сделать также. Он не хотел этого, и всеми средствами старался не допустить плохого исхода. То и дело брал в руки клячку, стирал криво начерченную линию и рисовал ее заново. Измерял пропорции с натурой, делал так, чтобы соотношение получилось равным, все было в точности так, как в реальности. Сколько бы он ни исправлял, похоже все равно не получалось. Здесь он не пытался изменять ее, голова все равно была повернута к стене. Проблемы, к тому же, были исключительно с телом. Оно выходило кривым. И когда Виктор в очередной раз принялся стирать карандаш, Софья спросила:
– У тебя все хорошо? Помочь?
Ее слова подействовали на Виктора успокаивающие. Он отвел замученные глаза в сторону, ему хотелось слышать ее голос, но смотреть на эту несносную сложную позу – никогда.
– Пожалуй, не помешает. Я выбрал для тебя красивое, но такое ужасное, не поддающееся рисованию положение. Более того я даже не понимаю, что именно нужно исправить! Вижу, что набросок не похож на тебя, но не знаю, как сделать лучше.
Обычно Софья всегда узнавала, можно ли ей закончить позирование, но в этот раз без слов было понятно, что можно и нужно. Она подошла к нему и взглянула на обратную сторону мольберта. Снова это молчание, которое Виктор так ненавидел! Он ничего не сказал, позволил ей подумать, приглядеться. В душу закралась надежда, что Софья, даже если не поможет, морально успокоит. Он узнает, что на самом деле получается похоже и красиво, просто из-за непрерывного рисования в течение длительного времени глаза его затуманились, и ровная линия кажется ему кривой. Почему такое не может произойти? С замиранием сердца Виктор ждал ответа и вскоре получил его.
– Я поняла, – спокойно и с улыбкой произнесла Софья. – Ноги сделай длиннее, бедра и икры чуть шире. В остальном все хорошо. Исправь только это, дальше посмотрим.
Виктор смотрел на жену с нескрываемым изумлением. Софье ведь было не с чем сравнить изображение! Она говорила, как считала нужным. Он не мог понять правдивость ее слов, пока не сделает так, как сказала она. Пока не перерисует ноги.
– Спасибо, – и опять горький укол вины за произошедшее. Укол вошел в самое сердце, заставив Виктора, дабы удержать собственное достоинство в узде, подумать: она мстит ему. Мстит навязчивой добротой, заставляя чувствовать себя виноватым, в то время как зарождение проступка лежало на ней. Он всего лишь хотел нарисовать ее голой, не хотел делать ей ничего плохого, только нарисовать, а Софья превратила данное в нечто особой важности, едва ли не судебное деяние. Гнетущие мысли неприятным отпечатком отразились на лице, во взгляде и форме губ. И Софья, всегда замечавшая изменения в его настроении, заметила и в этот раз.
– Тебе нужно отдохнуть. Проветриться.
Несмотря на любовь к жене, ее подбадривающий тон, Виктор больше не настроен был что-либо делать. Спор утром оставил след, а неудачная картина добила то, что еще осталось. Он не знал, чего ему хотелось, но уж точно не продолжать рисование. Возможно завтра, но не сегодня. Если бы Софья была без одежды, – подумал он, – я выбрал бы для нее другую позу, с акцентом на грудь, более легкую. Все бы тогда получилось. Теперь перерисовывать не имеет смысла, иначе на холсте образуется дыра. Остается доделывать и надеяться, что получится, коль не прекрасно, то просто хорошо. Да, доделывать, но завтра.
То был один из немногих дней, когда Виктор пил спиртное. Не любил его, даже от малого количества его желудок выворачивало наизнанку. Отказывался думать о том, что сподвигло его на такое, он отдал себя во власть алкоголя. Не всего, все-таки, уже после нескольких глотков, выпитое исчезло из желудка. Ужасный выдался для него день. Крайне неудачный, до того неудачный, что спать он лег в девять вечера – детское время. Глаза у него были закрыты, но он не спал, просто лежал. Немного позже к нему присоединилась Софья. Он слышал ее равномерное дыхание и шорох, с которым она укрывала себя одеялом, пусть и старалась не шуметь. Виктор был рад ощущать рядом с собой ее присутствие. Захотелось придвинуться ближе, положить руку туда, куда не следует. Все беды обещали уйти, трудности сулили разрешиться сами собой. Их разрешит Бог, а Виктору остается жить в долгожданном спокойствии, без приключений. Об этом он всегда мечтал, и всегда стремился к размеренности дней.
– Спокойной ночи, – тихо сказал Софья. Она знала, что он не спит, знала и то, что ему необходимы подобные слова.
Виктор ухмыльнулся в темноте, ничего не мог с собой поделать. Он искренне пожелал ей того же и перевернулся на правый бок, лицом к стене. Рисование донимало его днем, и нечего было думать о нем ночью. Поэтому он думал о радостях загробного мира, что испытывают умершие люди, прыгают ли они по облакам, или перерождаются?
