XXX. Письмо с корабля
При свете дня мы увидели, как уединенно стояла гостиница. Она находилась очень близко к морю, которого, однако, не было видно, и со всех сторон была окружена неровными песчаными холмами. Только в одном месте открывалось нечто похожее на красивый вид – там, где над склоном виднелись два крыла ветряной мельницы, точно два уха осла, который сам оставался скрытым. Поутру была мертвая тишина, потом поднялся ветер, и странно было видеть, как эти два громадных крыла над пригорком завертелись одно за другим. Дорог здесь почти не было, но в траве по всем направлениям пролегало множество тропинок, шедших от двери мистера Базена. Дело в том, что он занимался многими ремеслами, среди которых не было ни одного честного, и расположение его гостиницы благоприятствовало его занятиям. Ее посещали контрабандисты; политические агенты и лишенные прав люди ожидали здесь возможности отправиться за море; думаю, что бывали дела и хуже, так как тут можно было убить целое семейство так, что никто и не узнал бы об этом.
Я спал мало и неспокойно. День еще не наступил, как я уже выскользнул из постели, в которой еще лежал мой товарищ. Я пробовал согреться у огня, потом походил взад и вперед перед дверью. Рассвет был пасмурный, но немного позже с запада подул ветер, прогнавший тучи, так что выглянуло солнце и крылья мельницы пришли в движение. Чувствовалось что-то весеннее в солнечном свете, а может быть, и в моем сердце. Большие крылья, появлявшиеся одно за другим из-за холма, очень забавляли меня; по временам я слышал даже скрип мельницы. Около половины девятого утра в доме раздалось пение Катрионы. При этих звуках я готов был бросить шляпу в воздух, и это скучное, пустынное место показалось мне раем.
Но время шло, никто не приближался к гостинице, и я стал испытывать какое-то беспокойство, которое не сумел бы объяснить. Казалось, вокруг было что-то тревожное: вращавшиеся над холмом крылья ветряной мельницы словно высматривали что-то; и, даже отбросив в сторону воображение, надо было сознаться, что дом и его окрестности – странное место для пребывания молодой леди.
Во время позднего завтрака было заметно, что Джемс Мор в каком-то затруднении или чего-то боится, а также, что Алан настороже и внимательно наблюдает за ним.
Притворство одного и бдительность другого держали меня точно на горячих угольях. Не успел кончиться завтрак, как Джемс, очевидно приняв какое-то решение, начал извиняться. У него было назначено конфиденциальное свидание в городе с французским дворянином, сказал он, и он просил разрешить ему удалиться часов до двенадцати. Затем, отозвав дочь в дальний угол комнаты, он, казалось, говорил с ней очень серьезно, а она слушала его без особой охоты.
– Мне все менее нравится этот Джемс, – промолвил Алан. – Что-то в нем неладное, и мне думается, что Алану Бреку следует понаблюдать за ним сегодня. Мне бы очень хотелось посмотреть на французского дворянина, Дэви. А ты, я думаю, мог бы сам себе найти занятие, а именно: выведать у девушки что-либо относительно твоего дела. Говори с ней совсем откровенно, скажи ей, что ты осел. А затем я бы на твоем месте, если бы ты только мог сделать это естественно, намекнул ей, что я в какой-нибудь опасности: все женщины любят это.
– Я не умею лгать, Алан, я не могу делать это «естественно», – отвечал я, передразнивая его.
– И очень глупо, – заметил он. – Тогда можешь сказать ей, что я тебе это посоветовал, – это рассмешит ее и, может быть, окажется столь же полезным. Но взгляните только на них! Если бы я не был так уверен в девушке и в том, что она очень рада нам, в особенности Алану, то подумал бы, что они готовят мне ловушку.
– Разве она так рада вам, Алан? – спросил я.
– Она обо мне чрезвычайно высокого мнения, – сказал он. – Я не похож на тебя, я умею разбираться в этом. О, она действительно очень высокого мнения об Алане. И, честное слово, я сам разделяю это мнение. С твоего позволения, Шоос, я пойду немного на холмы, чтобы видеть, куда отправится этот Джемс.
Все ушли, и я остался один за столом. Джемс отправился в Дюнкерк; Алан пошел выслеживать его, а Катриона поднялась в свою комнату. Я отлично понимал, что она будет избегать меня, но от сознания этого мне было не легче, и я решил добиться с ней свидания до возвращения Алана и Джемса. Я подумал, что мне лучше всего поступить так же, как Алан. Если я скроюсь из виду среди песчаных холмов, то чудное утро выманит ее из дому. А как только она будет на воздухе, я постараюсь встретиться с ней.
Сказано – сделано. И не успел я немного просидеть под защитой пригорка, как Катриона показалась в дверях гостиницы, оглянулась вокруг и, не видя никого, пошла по тропинке, которая вела прямо к морю. Я следовал за ней. Я не торопился открыть ей свое присутствие. Чем дальше она уйдет, тем дольше ей придется слушать мои признания. А так как почва была песчаная, то легко было неслышно следовать за ней. Тропинка поднималась в гору и привела наконец на вершину холма. Отсюда я в первый раз ясно увидел, в каком пустынном, диком месте пряталась гостиница: поблизости не было видно ни одной живой души и ни одного строения, кроме дома Базена и ветряной мельницы. Немного далее виднелось только море и на нем – два или три корабля, красивые, как на картине. Один из них стоял очень близко, и я вздрогнул, узнав оснастку «Морского коня». Зачем было английскому судну находиться так близко к французскому берегу? Зачем завлекли Алана в такое соседство, в место, где нельзя было надеяться на помощь? Случайно или с тайным намерением вышла сегодня дочь Джемса Мора на морской берег?
Я следом за ней вышел из-за песчаных холмов и вступил на берег. В этом месте он был узкий и пустынный; неподалеку стояла лодка, спущенная с военного корабля, которую сторожил офицер, шагавший взад и вперед по песку, точно ожидая чего-то. Я сейчас же опустился в прибрежную траву, которая почти скрыла меня, и ждал, что будет дальше. Катриона направилась прямо к лодке; офицер вежливо приветствовал ее; они перекинулись несколькими словами; я видел, как он передал ей письмо; потом Катриона пошла обратно. В то же время, точно ей ничего больше не оставалось делать на суше, лодка отплыла, направляясь к «Морскому коню». Я заметил, однако, что офицер остался на берегу и исчез среди холмов.
Мне все это очень не понравилось. Чем больше я думал, тем больше у меня являлось подозрений. Кто был нужен офицеру: Алан или Катриона? Она приближалась ко мне с опущенной головой, со взглядом, устремленным на песок, и казалась мне такой трогательной, что я не в силах был сомневаться в ее невинности. Но вот она подняла голову и увидела меня; она остановилась, немного поколебавшись, и снова продолжала идти, но медленнее, чем раньше, и с изменившимся цветом лица. И при виде ее все остальное – опасения, подозрения, забота о жизни друга – все исчезло, я встал и, опьяненный надеждой, стал ждать ее.
Когда она поравнялась со мной, я во второй раз по желал ей доброго утра, и она с большим самообладанием ответила мне.
– Вы простите мне, что я последовал за вами? – спросил я.
– Я знаю, что вы всегда желаете мне добра, – отвечала она. Затем, вспыхнув, продолжала: – Но зачем вы посылаете деньги этому человеку? Не надо этого.
– Я никогда не посылал их для него, – сказал я, – но для вас, как вы сами знаете.
– Вы не имеете права посылать их ни ему, ни мне, – отвечала она. – Это нехорошо, Давид.
– Сознаю, что нехорошо, – сказал я, – и молю бога, чтобы он помог этому глупцу, если только возможно, устроить все лучше. Катриона, вам нельзя вести более такую жизнь, и простите меня, но ваш отец недостоин того, чтобы заботиться о вас.
– Не говорите мне о нем! – воскликнула она.
– Мне больше нечего о нем говорить. Я думаю не о нем, поверьте мне! – сказал я. – Я думаю только об одном. Все это долгое время я провел один в Лейдене, и, хотя был занят учением, беспрестанно думал о том же. Затем приехал Алан. Я бывал в обществе военных, присутствовал на их обедах, но меня все не покидала та же мысль. Так же было и прежде, когда вы были со мной. Катриона, видите эту косынку на моей шее? Вы отрезали от нее уголок, а потом бросили его. Теперь это ваши цвета, и я ношу их в сердце. Дорогая моя, я не могу жить без вас! О, постарайтесь терпеливо переносить меня! – Я стал перед нею, чтобы помешать ей идти дальше. – Постарайтесь переносить меня, – продолжал я, – и мириться с моим характером.
Она все еще молчала, и в душе моей начинал подниматься смертельный страх.
– Катриона, – воскликнул я, пристально глядя на нее, – неужели я опять ошибся?! Неужели все потеряно?
Она, едва дыша, подняла ко мне лицо.
– Вы действительно хотите, чтобы я была вашей женой, Дэви? – спросила она так тихо, что я едва расслышал ее вопрос.
– О да! – воскликнул я. – Вы сами знаете, как я желаю этого.
– Мне нечего отказывать вам или не отказывать, – сказала она. – Я с первого дня была ваша, если бы вы только захотели позвать меня с собой.
Мы стояли на вершине склона. Место было ветреное и открытое; нас можно было видеть даже с английского корабля. Но я опустился перед ней на песок, обнял ее колени и разразился такими рыданиями, что казалось, они убьют меня. Сильное волнение прогнало все другие мысли. Я не знал, где нахожусь, и я не понимал, почему я так счастлив. Я знал только, что она наклонилась ко мне, прижала мою голову к своей груди, и как в каком-то вихре я слышал ее слова.
– Дэви, – говорила она, – о Дэви, так вот что вы думаете обо мне? Так вот как вы любили меня, бедную? О Дэви, Дэви!
Тут и она заплакала: слезы наши смешались, и мы были совершенно счастливы.
Было около десяти часов, когда я наконец ясно понял, какое счастье выпало на мою долю. Сидя рядом с Катриоиой, держа ее руки в своих, я глядел ей в лицо, громко смеялся от радости, точно ребенок, и называл ее самыми нежными именами. Я никогда не видал такого красивого места, как эти холмы у Дюнкерка, а скрип крыльев ветряной мельницы, вертевшихся над холмом, казался мне чудной музыкой.
Не знаю, сколько времени мы бы еще находились в таком состоянии, забыв обо всем на свете, кроме самих себя, если бы я случайно не заговорил об ее отце. Это возвратило нас к действительности.
– Мой маленький друг, – повторял я, находя удовольствие этими словами напоминать о прошедшем, – мой маленький друг, вы теперь совсем моя, навсегда моя, мой маленький друг, вы совсем не принадлежите больше этому человеку.
Вдруг лицо ее страшно побледнело, и она отняла у меня руки.
– Дэви, заберите меня от него! – воскликнула она. – Здесь творится что-то неладное: он нечестен. Я знаю: случится что-то дурное. Я чувствую ужасный страх в душе. Какие у него могут быть дела с королевским судном? Что написано тут? – И она показала мне письмо. – Я предчувствую, что здесь кроется что-то дурное для Алана. Откройте его, Дэви, откройте и прочтите.
Я взял письмо, посмотрел и покачал головой.
– Нет, – сказал я, – я не способен на это: я не могу открывать чужие письма.
– Даже для того, чтобы спасти друга?! – воскликнула она.
– Не могу сказать, – отвечал я. – Думаю, что нет. Если б я только знал наверное!
– Вам стоит только сломать печать! – сказала она.
– Знаю, – сказал я, – но я не могу этого сделать.
– Дайте письмо сюда, – попросила она, – я сама открою его.
– И вам этого делать нельзя, – сказал я, – вам в особенности. Это письмо имеет отношение к вашему отцу и к его чести, дорогая, в которой оба мы сомневаемся. Разумеется, это место опасное, за нами, может быть, следят с английского судна, а тут еще и это письмо к вашему отцу, и офицер, который остался на берегу! Он, вероятно, не один, с ним должны быть и другие. Да, без сомнения, письмо следует открыть, но только открыть его должны не вы и не я.
Меня уже начинал одолевать страх и предчувствие скрытой опасности, когда я увидел Алана, одиноко шедшего среди песчаных холмов. На нем был мундир, придававший ему очень изящный вид, но я содрогнулся при мысли, как мало этот мундир сможет помочь ему, когда его поймают, бросят в лодку и отправят на «Морского коня» в качестве дезертира, мятежника и человека, обвиняемого в убийстве.
– Вот, – сказал я, – вот кто имеет право открыть письмо, если найдет это нужным.
С этлми словами я окликнул Алана, и мы с Катрионой встали, чтобы он мог увидеть нас.
– Если это правда, если это новое бесчестие, сможете ли вы перенести его? – спросила она, глядя на меня сверкающими глазами.
– Мне уже ставили подобный вопрос, когда я только увидел вас впервые, – сказал я. – Как вы думаете, что я ответил? Что если я буду любить вас, как любил тогда, – о, теперь я люблю вас гораздо больше! – то женюсь на вас даже у подножия виселицы.
Кровь бросилась ей в лицо. Она подошла совсем близко и прижалась ко мне, держа меня за руку, и в этом положении мы ожидали Алана.
Он подошел, улыбаясь лукавой улыбкой.
– Что я говорил вам, Давид? – сказал он.
– Всему свое время, Алан, – отвечал я, – а теперь время серьезное. Что вам удалось узнать? Вы можете говорить откровенно при нашем друге.
– Я прогулялся понапрасну, – сказал он.
– Мне кажется, что мы в таком случае сделали больше, – заметил я, – по крайней мере, есть многое, что нам следует обсудить. Видите ли вы это? – продолжал я, указывая на корабль. – Это «Морской конь», его капитана зовут Паллизер.
– Я тоже знаю его, – сказал Алан. – Он доставил мне немало затруднений, когда стоял в Форте. Но зачем ему понадобилось подходить так близко?
– Я скажу вам, зачем он пришел сюда, – сказал я. – Он привез это письмо Джемсу Мору. А почему он продолжает стоять, когда письмо уже доставлено, почему между холмами прячется офицер, и один ли он, или нет – это вы сообразите сами.
– Письмо адресовано Джемсу Мору? – спросил он.
– Да, – отвечал я.
– Ну, могу сказать вам еще больше, – сказал Алан. – Прошлою ночью, когда ты крепко спал, я слышал, как человек этот разговаривал с кем-то по-французски и как затем дверь гостиницы отворилась.
– Алан, – воскликнул я, – вы спали всю ночь, я могу доказать это!
– Ну, нельзя никогда поручиться, спит ли Алан или нет! – сказал он. – Однако дело выглядит довольно скверно. Покажите мне письмо.
Я дал ему.
– Катриона, – сказал он, – прошу у вас прощения, но дело идет о моей жизни, и мне придется сломать печать.
– Я хочу этого, – отвечала Катриона.
Он открыл письмо, прочитал и всплеснул руками.
– Подлый негодяй! – воскликнул он, скомкав бумагу и сунув ее в карман. – Скорей соберем наши вещи – это место для меня сущая смерть. – И он пошел по направлению к гостинице.
Катриона заговорила первая.
– Он продал вас? – спросила она.
– Продал, милая моя, – сказал Алан, – но благодаря вам и Дэви я еще могу перехитрить его. Только бы мне добраться до моей лошади, – прибавил он.
– Катриона должна ехать с нами, – сказал я, – она не может более оставаться с этим человеком. Я женюсь на ней.
Тут она прижала к себе мою руку.
– Так вот как у вас обстоит дело! – сказал Алан, оглядываясь на нас. – Это самое лучшее, что вы когда-либо могли сделать. Должен вам сказать, моя милая, вы и вправду составляете прекрасную пару.
Тропинка, по которой он шел, привела нас к ветряной мельнице, где я заметил человека в матросских брюках. Спрятавшись за нею, он, казалось, наблюдал. Но мы, конечно, видели его.
– Смотрите, Алан! – сказал я.
– Тсс… – отвечал он, – это мое дело.
Человек, вероятно, был немного оглушен шумом мельницы, так как не замечал нас, пока мы не подошли совсем близко. Тогда он обернулся, и мы увидели, что это высокий матрос со смуглым лицом.
– Надеюсь, сэр, – сказал Алан, – что вы говорите по-английски?
– Non, monsieur11, – отвечал он с невероятно дурным французским акцентом.
– «Non, monsieur»! – передразнил его Алан. – Так-то вас учат французскому языку на «Морском коне». Ах ты толстобрюхое животное! Вот тебе шотландский кулак для твоей английской спины!
И, подскочив к нему, прежде чем тот смог убежать, нанес ему удар, от которого матрос упал ничком. Затем Алан с жестокой улыбкой стал смотреть, как тот поднялся на ноги и удрал за песчаные холмы.
– Однако мне давно пора убраться отсюда, – сказал Алан и быстрым шагом продолжал путь к задней двери гостиницы Базена.
Мы следовали за ним.
Случилось так, что, войдя в одну дверь, мы лицом к лицу встретились к Джемсом Мором, входившим в другую.
– Скорей, – сказал я Катрионе, – ступайте наверх и собирайте свои вещи – это для вас неподходящая сцена.
Между тем Джемс и Алан встретились на середине длинной комнаты. Катриона прошла мимо них. Поднявшись немного по лестнице, она оглянулась, но не остановилась. Действительно, на них стоило посмотреть. Когда они встретились, в Алане, несмотря на самый любезный и дружеский вид, чувствовалось что-то несомненно воинственное, так что Джемс почуял опасность – так же, как по дыму узнают, что в доме пожар, – и стоял, готовый ко всему.
Время было дорого. Положение Алана, окруженного врагами в этом пустынном месте, устрашило бы даже Цезаря. Но в нем не было заметно никакой перемены, и он начал разговор в своем обычном насмешливом тоне.
– Доброго утра еще раз, мистер Друммонд, – сказал он. – Какое же у вас было ко мне дело?
– Так как дело это секретное и рассказывать его довольно долго, – сказал Джемс, – то, я думаю, лучше будет отложить его на после обеда.
– Я не вполне уверен в этом, – отвечал Алан. – Мне думается, что это должно случиться теперь или никогда. Я и мистер Бальфур получили письмо и думаем скоро уехать.
Я заметил удивление в глазах Джемса, но он сдержался.
– Одного слова моего достаточно, чтобы удержать вас, – сказал он, – одного названия моего дела.
– Тогда говорите, – возразил Алан, – нечего стесняться Дэви.
– Это сделало бы обоих нас богатыми людьми, – продолжал Джемс.
– Неужели? – воскликнул Алан.
– Да, сэр, – сказал Джемс. – Это – сокровище Клюни.
– Не может быть! – воскликнул Алан. – Вы что-нибудь узнали о нем?
– Я знаю место, мистер Стюарт, и могу указать его вам, – сказал Джемс.
– Это лучше всего! – воскликнул Алан. – Я, право, рад, что приехал в Дюнкерк. Так вот ваше дело, не так ли? Мы поделим богатство пополам, надеюсь?
– Это и есть мое дело, сэр, – сказал Джемс.
– Отлично, отлично! – продолжал Алан. Затем с тем же детским интересом он спросил: – Так оно ничего не имеет общего с «Морским конем»?
– С чем? – сказал Джемс.
– Или с тем малым, которого я только что бросил на землю за этой мельницей? – продолжал Алан. – Ну, любезный, довольно вам лгать! У меня в кармане письмо Паллизера. Кончено, Джемс Мор! Вам никогда больше нельзя будет показываться в обществе порядочных людей!
Джемса это застало врасплох. Он стоял с минуту бледный, неподвижный; затем вдруг в нем запылал страшный гнев.
– Вы смеете говорить это мне, пащенок? – зарычал он.
– Грязное животное! – воскликнул Алан и закатил ему звонкую пощечину.
В следующий миг они оба уже скрестили свои шпаги.
При первом звуке обнаженной стали я инстинктивно отскочил. Следующее, что я увидел, был удар, который Джемс отпарировал так близко, что я испугался за его жизнь. В уме моем промелькнуло, что он отец Катрионы и некоторым образом мой, и я подбежал, стараясь разнять их.
– Отойди, Дэви! Что ты, с ума сошел? Да отойди же, черт возьми!
Я дважды сбивал их шпаги. Пошатнувшись, я ударился об стену, но вскоре опять был между ними. Они не обращали на меня внимания, нападая друг на друга как бешеные. Я не могу понять, как я не был ранен сам и не ранил одного из этих двух Родомонтов12. Все кружилось вокруг меня точно во сне. Вдруг посреди драки я услышал громкий крик на лестнице, и Катриона одним прыжком очутилась перед отцом. В ту же минуту острие моей шпаги воткнулось во что-то мягкое. Когда я вытащил шпагу, на ней была кровь, так же как и на платке девушки. Я остановился в отчаянии.
– Вы хотите его убить у меня на глазах? Ведь я все-таки его дочь! – воскликнула она.
– Я покончил с ним счеты, милая моя, – сказал Алан и сел на стол, скрестив руки и держа в руке обнаженную шпагу.
Она некоторое время стояла задыхаясь, с широко открытыми глазами, затем быстро обернулась к отцу и взглянула ему в лицо.
– Вон! – закричала она. – Я не могу видеть вашего позора: оставьте меня с честными людьми. Я дочь Альпина! Вон отсюда, позор Альпина!
Она произнесла это с таким жаром, что я пришел в себя после ужаса, в который меня повергла моя окровавленная шпага. Оба они стояли друг против друга: она с красным пятном на косынке, он же бледный как полотно. Я хорошо знал его и понимал, что слова ее должны были поразить его в самое сердце. Однако он принял вызывающий вид.
– Что же, – сказал он, вкладывая шпагу в ножны, хотя все еще не спуская глаз с Алана, – если спор окончен, то я только возьму свой чемодан…
– Никто не увезет отсюда чемодана, кроме меня, – сказал Алан.
– Сэр! – воскликнул Джемс.
– Джемс Мор, – сказал Алан, – эта леди, ваша дочь, выходит замуж за моего друга Дэви, и потому я позволяю вам убраться живым. Но послушайтесь моего совета: не попадайтесь мне на глаза и не сердите меня. Что бы вы ни думали, но есть границы и моему терпению.
– Черт возьми, сэр, но там мои деньги! – воскликнул Джемс.
– Мне очень жаль, сэр, – отвечал Алан с забавной гримасой, – но, видите ли, теперь они принадлежат мне. – Затем прибавил серьезно: – Слышите, Джемс Мор, уходите из этого дома!
Джемс, казалось, с минуту соображал: но, вероятно, он не захотел более испытывать на себе шпагу Алана, потому что вдруг сиял шляпу и с видом осужденного, поочередно попрощавшись с каждым из нас, ушел.
В то же время я почувствовал, что как будто чары рушились.
– Катриона, – воскликнул я, – это я, это моя шпага! Очень сильно вы ранены?
– Я знаю, Дэви, и еще больше люблю вас. Вы сделали это, защищая моего отца, этого дурного человека. Посмотрите, – сказала она, показывая мне царапину, из которой текла кровь, – смотрите, вы сделали из меня мужчину! У меня рана, как у старого солдата.
Я обнимал ее, целовал ее рану, радуясь тому, что она легкая, и восхищаясь храбростью Катрионы.
– А меня разве не поцелуют, меня, никогда не упускавшего такого случая? – спросил Алан и, отстранив меня, взял Катриону за плечи. – Милая моя, – сказал он, – вы настоящая дочь Альпина. Он, по слухам, был прекрасный человек и может гордиться вами. Если я когда-нибудь женюсь, то буду искать в матери моим сыновьям женщину, подобную вам. А я ношу королевское имя и говорю правду.
Он сказал это с серьезным восхищением, которое было чрезвычайно лестно для девушки и, следовательно, и для меня. Казалось, слова его снимали с нас бесчестие Джемса Мора. Через минуту Алан снова вернулся к прежней манере.
– С вашего позволения, милые мои, – сказал он, – все это очень хорошо. Но Алан Брек намного ближе к виселице, чем ему хотелось бы. И, честное слово, я думаю, что это место следует возможно скорее покинуть.
Эти слова призвали нас и благоразумию. Алан побежал наверх и возвратился с нашими дорожными сумками и чемоданом Джемса Мора. Я поднял узел Катрионы, который она бросила на лестнице. Мы уже уходили из этого опасного дома, когда Базен, крича и размахивая руками, загородил нам дорогу. Когда были обнажены шпаги, он спрятался под стол, но теперь стал храб как лев. Счет не был оплачен, стул сломан, Алан перевернул посуду на столе; Джемс Мор убежал, уверял он.
– Вот вам, – воскликнул я, – получайте! – и бросил ему несколько луидоров, считая, что теперь не время производить подсчеты.
Он схватил деньги, и мы выбежали из дому. С трех сторон на нас наступали матросы; в отдалении Джемс Мор махал шляпой, словно торопил их. А как раз за ним, точно поднявший руки человек, виднелась ветряная мельница с вертящимися крыльями.
Алан взглянул и пустился бежать. Он нес тяжелый чемодан Джемса Мора, но, я думаю, скорее лишился бы жизни, чем отдал бы свою добычу. Он мчался с такой быстротой, что я едва поспевал за ним, восхищаясь девушкой, бежавшей рядом со мной.
Как только мы появились, противная сторона отбросила осторожность, и матросы с криками стали гнаться за нами. Нам предстояло пробежать около двухсот ярдов. Матросы были неуклюжие малые и не могли сравняться с нами в беге. Я думаю, что они были вооружены, но не хотели пускать в дело пистолеты на французской территории. Едва я заметил, что мы не только сохраняем расстояние, но даже немного удаляемся, как совершенно успокоился насчет исхода дела. Но Дюнкерк был еще далеко. В это время мы взбежали на холм и увидели, что по другую сторону его маневрирует рота солдат, и я отлично понял слова Алана, когда он сразу остановился и, вытирая лоб, сказал:
– Эти французы действительно славный народ.