X. Рыжий человек
Было около половины четвертого, когда я вышел на Ланг-Дейкс. Я хотел идти в Дин. Так как там жила Катриона, а ее родственникам, гленджайльским Мак-Грегорам, почти наверняка поручили поймать меня, то это было одно из немногих мест, которых мне следовало избегать. Но так как я был очень молод и вдобавок влюблен, то, не задумываясь, повернул в этом направлении. Однако чтобы успокоить свою совесть и проявить здравый смысл, я принял меры предосторожности. Дойдя до вершины небольшого холма по дороге, я спрятался в ячмень и стал ждать. Через некоторое время прошел человек, похожий на гайлэндера, но которого я никогда прежде не видел. Вскоре затем показался рыжий Нэйль, потом проехала телега мельника, а после проходили только обыкновенные поселяне. Этого было бы достаточно, чтобы самого смелого человека отклонить от его намерения, но мое увлечение Катрионой было слишком сильно, и меня тянуло к ней. Я убедил себя, что если Нэйль идет по этой дороге, то это понятно: ведь она ведет к двери его господина. Что же касается другого гайлэндера, то, если я буду пугаться всякого встречного горца, вряд ли достигну чего-либо. И, вполне удовлетворенный такими легкомысленными рассуждениями, я быстро зашагал и немного позже четырех был у дома миссис Друммонд Ожильви.
Обе леди находились в доме, и, увидев их вместе у открытой двери, я снял шляпу и сказал: «Мальчик пришел за сикспенсом», – думая, что это понравится вдове.
Катриона выбежала и сердечно поздоровалась со мной. К моему великому удивлению, старая леди была не менее любезна. Гораздо позже я узнал, что она на рассвете послала верхового к Ранкэйлору в Куинзферри, услышав, что он поверенный Шоос-гауза. Сейчас у нее в кармане лежало письмо моего доброго друга, который рекомендовал меня с самой лучшей стороны. Мне не надо было читать этого письма, чтобы догадаться об ее намерениях. Очень возможно, что я был «деревенщиной», но все же не в такой степени, как она полагала. Даже для моего немудрящего ума было ясно, что она затеяла устроить брак своей родственницы с безбородым юношей, кое-что значившим как лэрд в Лотиане.
– Пусть Сикспенс закусит с нами, Кэтрин, – сказала она. – Сбегай и распорядись.
Пока мы оставались одни, она очень старалась угодить мне. Она делала это умно, прикрываясь шуткой, все время называла меня Сикспенсом, но так, что я должен был значительно повыситься в собственном мнении. Когда вернулась Катриона, то намерения старухи, если это было возможно, стали еще очевиднее: она расхваливала девушку, как барышник своего коня. Я краснел при мысли, что она считает меня таким дураком. То мне казалось, что девушка ни в чем не виновата, и я готов был поколотить старуху; то казалось, что обе они сговорились поймать меня в ловушку, и тогда я сидел между ними с мрачным и злым видом. Наконец свахе пришло в голову оставить нас одних. Когда у меня возникают какие-нибудь подозрения, мне бывает трудно усыпить их. Но хотя я и знал, к какому воровскому роду принадлежала Катриона, все же я не мог смотреть ей в лицо и не верить в ее искренность.
– Я не должна вас расспрашивать? – с живостью спросила она, как только мы остались одни.
– Нет, сегодня я могу говорить с чистой совестью, – ответил я. – Я освобожден от своего слова, и после того, что произошло сегодня утром, я не стал бы держать его, если бы даже меня и просили.
– Так расскажите мне все, – попросила она. – Моя родственница скоро вернется.
Итак, я рассказал ей всю историю с лейтенантом – от начала до конца, – стараясь представить ее в возможно более смешном виде, и действительно в этой бессмыслице было много забавного.
– Ну, мне кажется, вам так же мало везет с суровыми мужчинами, как и с прекрасными леди! – сказала она, когда я кончил. – Но кто же был ваш отец, что не научил вас владеть шпагой? Это совсем неблагородно. Я ни про кого не слыхала ничего подобного.
– Во всяком случае, это очень неудобно для меня, – отвечал я. – Вероятно, мой отец – добропорядочный человек – сделал большую ошибку, научив меня вместо этого латыни. Но вы видите, я делаю, что могу: стою неподвижно и позволяю рубить себя.
– Знаете ли, чему я улыбаюсь? – спросила она. – Вот чему. Я рождена быть мужчиной. В своих мечтах я всегда юноша: я представляю себе, что со мной происходит и то и другое. Когда же дело доходит до боя, я вспоминаю, что я только девушка, не умею держать шпаги или нанести хороший удар. И тогда мне приходится переделывать всю историю таким образом, чтобы поединок прекратился, но я все-таки остаюсь победительницей, совсем как вы в вашей истории с лейтенантом. Я тоже все время произношу прекрасные речи, совсем как мистер Давид Бальфур.
– Вы кровожадная девушка, – сказал я.
– Я знаю, что надо уметь шить, прясть и вышивать, – отвечала она, – но если бы это было вашим единственным занятием, вы бы нашли его скучным. Но это не значит, что я хочу убивать людей. Убили вы кого-нибудь в жизни?
– Представьте себе, да! Я убил двоих, будучи мальчиком, которому место было еще в колледже, – сказал я. – А между тем я не стыжусь вспомнить об этом.
– Но что вы чувствовали после убийства? – спросила она.
– Я сидел и ревел как ребенок, – отвечал я.
– Мне это знакомо! – воскликнула она. – Я понимаю, откуда берутся эти слезы. Но, во всяком случае, мне не хотелось бы убивать: я бы хотела быть Катериной Дуглас, просунувшей руку в засов и сломавшей ее. Это моя любимая героиня. Не хотели бы вы так умереть за своего короля? – спросила она.
– По правде сказать, – заметил я, – моя любовь к королю – да благословит его бог! – более сдержанна. И мне кажется, что я сегодня так близко от себя видел смерть, что теперь мечтаю больше о жизни.
– Вы правы! – сказала она. – Такое чувство достойно мужчины! Только вам надо научиться фехтовать. Мне не хотелось бы иметь друга, не умеющего сражаться. Но вы, наверно, не шпагой убили тех двоих.
– Нет, – отвечал я, – я убил их из пистолета. К счастью, эти люди находились очень близко от меня, потому что я так же хорошо владею пистолетом, как и шпагой.
Таким образом она выпытала у меня о схватке на бриге, о которой я умолчал, когда впервые рассказал ей о своих делах.
– Да, – сказала она, – вы храбрый! А другом вашим я восхищаюсь и люблю его.
– Я думаю, что нельзя не любить его! – сказал я. – У него, как и у всех, есть свои недостатки, но он храбр, верен и добр, да благословит его бог! Странно было мне забыть Алана.
Мысль о нем, о возможности увидеться с ним этой ночью не давала мне покоя.
– Где у меня голова, ведь я не поделилась с вами моей новостью! – воскликнула Катриона и рассказала, что получила письмо от отца, сообщавшего, что она может на следующий день навестить его в замке, куда его перевели, и что дела его поправляются. – Вы не желаете это слышать? – прибавила она. – Неужели вы осуждаете моего отца, не зная его?
– Я вовсе не осуждаю его, – возразил я. – Даю вам слово, я очень рад, что вы теперь спокойнее. Если выражение моего лица и изменилось, то сознайтесь, что сегодня неудачный день для примирений и что с людьми, стоящими у власти, очень скверно иметь дело. Этот Симон Фрэзер все еще сильно удручает меня.
– О, – воскликнула она, – надеюсь, вы не будете сравнивать! Вам надо помнить, что Престонгрэндж и Джемс Мор, мой отец, – одной крови.
– Я никогда об этом не слышал, – сказал я.
– Странно, что вы так мало знакомы с этим, – сказала она. – Одни могут называться Грантами, а другие Мак-Грегорами, но они все-таки принадлежат к одному клану. Все они сыны Альпина, по имени которого, я думаю, называется наша страна.
– Какая страна? – спросил я.
– Моя и ваша родина, – отвечала она.
– Сегодня день открытий, кажется, – сказал я. – Я всегда думал, что она называется Шотландией.
– Шотландия – имя страны, которую вы называете Ирландией, – отвечала она. – Старинное же и настоящее название земли, где мы живем и из которой мы созданы, Альбан. Она называлась Альбан, когда наши предки сражались за нее против Рима и Александра, и ее до сих пор называют так на вашем языке, который вы забыли.
– По правде, я никогда и не учился ему, – сказал я. У меня не хватило духу поправить ее насчет Александра Македонского.
– Но ваши предки говорили на нем много поколений подряд, – сказала она. – На нем пели колыбельные песни, когда нас еще не было на свете. И ваше имя еще напоминает о нем. О, если бы вы говорили на этом языке, я показалась бы вам совсем другой. Мое сердце говорит этим языком.
Я пообедал с обеими леди. Все было очень вкусно; еду подавали на старинной посуде; и вино было отличное, так как миссис Ожильви, кажется, была богата. Разговаривали мы тоже довольно приятно. Но когда я увидел, что солнце начало быстро опускаться и тени становятся все длиннее, я встал, чтобы проститься. Мысленно я решил уже повидаться с Аланом. Поэтому мне нужно было засветло добраться до леса, где мы должны были встретиться. Катриона проводила меня до садовой калитки.
– Я долго вас не увижу? – спросила она.
– Не знаю, – отвечал я, – может быть, долго, может быть, никогда…
– И это может случиться, – сказала она. – Вам жаль?
Я наклонил голову, глядя на нее.
– Мне-то, во всяком случае, жаль, – сказала она. – Я не часто видела вас, но очень уважаю вас. Вы правдивы и храбры. Я думаю, что со временем вы будете больше похожи на мужчину. Я буду рада услышать об этом. Если дело пойдет худо, все погибнет, как мы этого опасаемся, помните, что у вас есть друг. После вашей смерти, когда я стану старухой, я буду рассказывать моим внукам о Давиде Бальфуре, и слезы будут катиться по моим щекам. Я расскажу им, как мы расстались, и что я сказала, и что я сделала. Господь храни вас и направляй, об этом молит ваш маленький друг, так сказала я, а вот что я сделала…
Она взяла мою руку и поцеловала ее. Это так меня поразило, что я вскрикнул, точно меня ударили. Она покраснела, взглянула на меня и наклонила голову.
– Да, мистер Давид, – сказала она, – вот что я думаю о вас. Я вам отдала свою душу вместе с этим поцелуем.
Я прочел на ее лице воодушевление, но это было рыцарское чувство отважного ребенка, и ничего больше. Она поцеловала мне руку, как поцеловала бы ее принцу Чарли, с тем возвышенным чувством, какого не знают заурядные люди. Никогда я так отчетливо не сознавал, что влюблен в нее, и никогда не видел так ясно, как много мне еще нужно достичь, чтобы она полюбила меня такою же любовью. Однако я должен был сознаться, что немного поднялся в ее глазах и что сердце ее билось в лад с моим.
После той чести, которую она оказала мне, я не мог ограничиться выражением банальной любезности. Мне даже трудно было говорить; ее голос чуть не вызвал слезы на мои глаза.
– Благодарю вас за вашу доброту, дорогая, – сказал я. – До свидания, маленький друг. – Я назвал ее именем, которое она сама дала себе. Затем я поклонился и ушел.
Дорога моя лежала вниз по долине Лейс-Ривера, по направлению к Стокбриджу и Сильвермилльсу.
Тропинка шла по краю долины, посредине которой волновался и шумел поток. Солнечные лучи падали с запада среди длинных теней и при поворотах долины освещали все новые картины, создавая как бы новый мир в каждом уголке ее. Воспоминание о Катрионе и надежда увидеть Алана точно придавали мне крылья. К тому же мне бесконечно нравились и место, и час, и говор воды. Я замедлял шаги и беспрестанно оглядывался. Вот почему, а также благодаря провидению, я заметил неподалеку от себя в кустах рыжую голову.
В моем сердце вспыхнула злоба. Я повернулся и быстро пошел обратно. Тропинка проходила мимо кустов, где я видел голову. Минуя эту засаду, я приготовился встретить и отразить нападение, но ничего подобного не случилось, и я беспрепятственно пошел дальше. От этого страх мой только увеличился. Было еще светло, но место казалось чрезвычайно пустынным. Если мои преследователи упустили такой удобный случай поймать меня, то я мог предположить, что им надо было большего, чем Давид Бальфур. Ответственность за жизнь Алана и Джемса лежала у меня на душе тяжелым бременем. Катриона все еще прогуливалась в саду.
– Катриона, – сказал я, – я снова вернулся к вам.
– С изменившимся лицом, – прибавила она.
– Я отвечаю за две человеческие жизни, кроме своей собственной, – сказал я. – Было бы грешно и стыдно пренебрегать осторожностью. Я не знал, хорошо ли я делаю, что пришел сюда. Мне было бы очень жаль, если бы из-за этого мы попали в беду.
– Есть человек, которому было бы еще более жаль и которому очень не нравятся ваши слова! – воскликнула она. – Что же я сделала, чтобы дать вам право так говорить?
– Вы не одни, – отвечал я. – С тех пор как я ушел от вас, за мной следили, и я могу назвать своего преследователя: это Нэйль, сын Дункана, слуга вашего отца.
– Вы, вероятно, ошиблись, – сказала она, побледнев. – Нэйль в Эдинбурге по поручению отца.
– Этого я и боюсь, – ответил я, – то есть последнего. Что же касается его пребывания в Эдинбурге, то, мне кажется, я могу доказать вам обратное. Вероятно, у вас есть какой-нибудь сигнал на случай необходимости, по которому он придет вам на помощь, если только находится поблизости.
– Откуда вы это знаете? – спросила она.
– При помощи магического талисмана, данного мне богом при рождении и называемого здравым смыслом, – отвечал я. – Подайте, пожалуйста, ваш сигнал, и я покажу вам рыжую голову Нэйля.
Не сомневаюсь, что я говорил резко и с горечью: на душе у меня было тяжело. Я осуждал и себя самого, и девушку и ненавидел обоих: ее – за подлую семью, из которой она происходила; себя – за то, что бездумно засунул голову в такое осиное гнездо.
Катриона приставила пальцы ко рту и свистнула. Свист ее был чрезвычайно чистый, отчетливый и сильный, как у мужчины. Некоторое время мы стояли неподвижно. Я уже собирался просить ее повторить, когда услышал, что кто-то пробирается в чаще снизу. Я с улыбкой протянул руку в этом направлении, и вскоре Нэйль прыгнул в сад. Глаза его горели, а в руках он держал обнаженный «черный нож», как говорят в Гайлэнде, но, увидев меня рядом со своей госпожой, остановился, точно пораженный ударом.
– Он пришел на ваш зов, – сказал я, – можете судить, как близко он был от Эдинбурга и какого рода поручение ему дал ваш отец. Спросите его самого. Если благодаря вашему плану я сам должен лишиться жизни или лишиться тех, кто от меня зависит, то лучше предоставьте мне идти на опасность с открытыми глазами.
Она взволнованно заговорила с ним по-гэльски.
Вспомнив изысканную вежливость Алана в подобных случаях, мне захотелось горько рассмеяться. Теперь именно, видя мои подозрения, ей следовало бы придерживаться английского языка.
Она обращалась к нему с вопросами раза два или три, и я мог заметить, что Нэйль, несмотря на свое раболепие, казался очень рассерженным.
Затем она обратилась ко мне.
– Он клянется, что вам ничего не грозит, – сказала она.
– Катриона, – возразил я, – верите ли вы ему сами?
Она заломила руки.
– Разве я могу знать? – воскликнула она.
– Но я должен найти способ узнать это, – сказал я я не могу больше бродить в потемках, когда должен заботиться о двух человеческих жизнях! Катриона, попытайтесь стать на мое место! Клянусь богом, что я всеми силами стараюсь стать на ваше. Между нами никогда не должно было произойти такого разговора, нет, никогда! Сердце мое надрывается из-за этого. Попробуйте задержать вашего слугу до двух часов ночи, больше ничего не надо. Попытайтесь добиться этого от него.
Они опять заговорили по-гэльски.
– Он говорит, что получил поручение от Джемса Мора, моего отца, – сказала она. Она стала еще бледнее, и голос ее при этих словах задрожал.
– Теперь все достаточно ясно! – заметил я. – Да простит бог нечестивых!
Она не произнесла ни слова, но продолжала смотреть на меня, и лицо ее было все так же бледно.
– Прекрасное это дело! – продолжал я. – Значит, я должен погибнуть, и те двое вместе со мной.
– О, что мне делать? – воскликнула она. – Разве я могу противиться приказанию моего отца, когда он в тюрьме и жизнь его в опасности!
– Может быть, мы ошибаемся, – сказал я. – Не лжет ли Нэйль? У него, может, и не было прямых приказаний. Все, вероятно, устроил Симон, и ваш отец ничего об этом не знает.
Она расплакалась, и совесть стала сильно упрекать меня, так как девушка была действительно в ужасном положении.
– Ну, – сказал я, – задержите его хоть на час. Я тогда рискну и благословлю вас.
Она протянула мне руку.
– Я так нуждаюсь в добром слове, – рыдала она.
– Так на целый час, не правда ли? – проговорил я, держа ее руку в своей. – Три жизни зависят от этого, дорогая!
– На целый час! – воскликнула она и стала громко молиться богу, чтобы он простил ее.
Я решил, что мне здесь нечего оставаться, и побежал.